Шибуми

Ле Каго постоянно давал о себе знать, голос его то и дело гудел в наушниках; он шутил, мурлыкал чтото себе под нос, не в силах удержать свое кипучее, неуемное бахвальство. У него была привычка, находясь под землей, постоянно говорить или напевать чтонибудь. При этом он заявлял, что, как поэт и эгоист, получает наслаждение от звука собственного голоса, многократно усиленного и громовым эхом, раскатывающимся под сводами. Николай прекрасно понимал, что у этой беспрерывной болтовни была и другая цель – заполнить тишину и отогнать от себя темноту и одиночество, но он никогда не говорил об этом. Однако вскоре шутки, пенке и проклятия, с помощью которых Ле Каго давал о себе знать и заглушал в себе ощущение опасности, сменились тяжелым, хриплым, натруженным дыханием. Когда от какогонибудь неловкого движения боль пронизывала сломанную руку Ле Каго, в наушниках телефона слышались его едва сдерживаемые, прорывавшиеся сквозь зубы стоны.
Веревка двигалась рывками, то вверх, то вниз. Несколько метров вверх, затем – стоп, необходимо было немного ослабить натяжение, чтобы Ле Каго смог вытащить ее из какойто щели, где она застряла. Будь у него обе руки в порядке, он мог бы, ухватившись одной рукой за шнур над своей головой, другой высвободить его и, не останавливаясь, продолжать неуклонный подъем.
Парень, работавший на лебедке, выдохся, тогда они закрепили просмоленную веревку двойными зажимами, и второй парень сменил уставшего приятеля, заняв его место. Теперь, когда фал наполовину был уже намотан на барабаны, вес его вдвое уменьшился, и крутить педали стало гораздо легче. Однако Ле Каго все еще поднимался наверх очень медленно, рывками. На два метра вверх – на три метра ослабить – нужно высвободить зацепившийся шнур; так, можно подтянуть; один метр вверх; два метра вниз; два с половиной метра вверх.
Хел не разговаривал с Ле Каго по телефону. Они были старые друзья, и Хел не мог оскорбить его достоинство, показав ему, будто считает, что он нуждается в психологической поддержке. Чувствуя себя беспомощным, ненужным, обессилев от напряжения, Хел стоял у вращающегося барабана, слыша в наушниках хриплое дыхание баска. Каждые десять метров веревки были отмечены красными полосками; таким образом, глядя, как канат медленно наматывается на барабан, Хел мог определить, где сейчас находится Ле Каго. Он мысленно представлял себе рельеф шахты в том месте – узкий выступ, на который можно было опереться только носком ноги; паршивый двойной угол, за который непременно зацепится веревка; суженный, точно бутылочное горлышко, лаз, где сломанной руке Ле Каго наверняка придется не сладко.
Снизу доходили отрывистые, натужные вздохи. Хел посмотрел на красную отметку на шнуре; Ле Каго почти добрался до самого трудного участка подъема – двойного угла на высоте сорока четырех метров. Прямо над ним находился узкий уступ, за который можно было ухватиться, перед тем как начать протискиваться мимо него, сложившись пополам наподобие перочинного ножа; даже человеку с двумя здоровыми руками нелегко было бы карабкаться по длинному, коленчатому, как дымоход, лазу, в некоторых местах сужавшемуся настолько, что пробираться по нему можно было только опираясь на колени и локти, а в других местах расширявшемуся, так что можно было спокойно выпрямиться во весь рост. И все это время человек, который поднимался на поверхность, должен был следить, чтобы провисшая веревка не запуталась в выступах, нависающих у него над головой.
– Стоп, – сказал Ле Каго бесцветным, глуховатым голосом. Вероятно, он висел сейчас, ухватившись за тот самый выступ, и, закинув голову, смотрел вверх, на нижний из двух двойных углов, видневшийся в луче, бьющем из лампочки на его шлеме, – Думаю, я немного отдохну здесь.
“Отдохнет? – спросил себя Хел. – На выступе в шесть сантиметров шириной?”
Без сомнения, это был конец. Силы Ле Каго иссякли. Боль и напряжение истощили его, а впереди оставался самый трудный отрезок подъема. Беньяту нужно всего лишь миновать двойной угол, а там уже его можно будет просто вытянуть наверх, как мешок проса. Но этот удвоенный, точно зеркальное отражение самого себя, угол он должен преодолеть самостоятельно.
Парень, крутивший педали, поднял голову и посмотрел на Хела; его черные баскские глаза округлились от страха. Папа Каго был для этих парней народным героем. Разве не он заставил весь мир оценить и полюбить поэзию басков, объехав все университеты Англии и Соединенных Штатов, где молодые люди аплодировали революционному духу его поэзии и, затаив дыхание, слушали стихи, ни слова из которых они не могли понять? Разве не Папа Каго побывал в Испании с этим чужестранцем, Хелом, чтобы освободить тринадцать басков, которых без всякого суда