Шибуми

его руку и заставил снова опуститься на стул.
– Вы хороший человек, отец, – сказал он своим тихим голосом бывшего заключенного, – безгрешный, праведный человек. И в действительности в эту минуту вы гораздо ближе к раю, чем полагаете. Продолжайте есть и слушайте меня внимательно. Больше не будет никаких анонимных писем, никаких “шабашей” у моих ворот. Вы меня поняли?
– Боюсь, что я не совсем…
– Ешьте.
– Что?
– Ешьте!
Отец Ксавьер затолкал себе в рот еще одну вилку наперченного кушанья и стал угрюмо, неохотно жевать.
– Ешьте быстрее, отец. Набейте себе рот пищей, которую вы не заработали.
В глазах священника стояли слезы ярости и страха, но он послушно запихивал себе в рот еду и поспешно ее заглатывал.
– Если вы собираетесь остаться в этом уголке мира, отец, и еще не чувствуете в себе готовности воссоединиться с Богом, тогда в дальнейшем будете делать вот что. Отныне каждый раз, когда мы столкнемся с вами в деревне, вы будете немедленно уходить. Каждый раз, когда мы встретимся на узкой тропинке, вы сойдете с нее и будете стоять к ней спиной, пока я не пройду. Вы можете есть еще быстрее?
Священник поперхнулся, и Николай вышел, оставив его за столом, давящегося и задыхающегося. В тот же вечер он пересказал этот случай Ле Каго, дав ему указания непременно распространить эту историю по всей округе. Хел считал, что наказанием этому трусу должно стать публичное унижение.
– Эй, что же вы не отвечаете мне, отец Эстека? – крикнул Ле Каго.
Священник поднялся и молча вышел из кафе, словно не слыша слов Ле Каго, который продолжал кричать ему вслед:
– Ола! Что же вы все бросили, разве вы не хотите доесть свой обед?
Старики в кафе все были католиками, а потому не могли засмеяться громко, но лица их расплылись в широких улыбках, так как они были баски.
Ле Каго похлопал хозяйку по заду и послал ее, за едой.
– Не думаю, чтобы мы приобрели здесь большого друга, Нико. А он человек, которого следует опасаться. – Ле Каго рассмеялся. – В конце концов, отец его был француз и принимал активное участие в Сопротивлении.
Хел улыбнулся:
– А ты встречал когданибудь француза, о котором нельзя было бы этого сказать?
– И то правда. Просто удивительно, как это немцам удалось захватить Францию и удерживать ее, имея в своем распоряжении всего лишь несколько дивизий, если вспомнить, что каждый из тех, кто не участвовал в хитроумном и коварном маневре массовой сдачи в плен, задуманном с целью истощения немецких ресурсов – ведь фашисты вынуждены были кормить пленных, – отважно и энергично сражался в рядах движения Сопротивления. Найдется ли во Франции хоть одна деревушка, в которой теперь нет площади Сопротивления? Однако следует отдать должное французам – нельзя забывать о том, какой смысл они вкладывают в понятие сопротивления. Любой владелец гостиницы, запросивший со своего немецкого постояльца непомерно высокую цену, считает себя активным участником Сопротивления. Любая потаскуха, наградившая немецкого солдата триппером, – мужественный борец за свободу. Все те, кто повиновался бошам, но при этом желчно воздерживался от приветливого утреннего “bonjour”, – все они герои!
Хел расхохотался.
– Ты слишком строг к французам.
– Это история строга к ним. Я имею в виду настоящую историю, а не ту “verite a la cinquieme Republicue”, которой они учат наших детей в школах. По правде говоря, французы мне всетаки больше по душе, чем какиелибо другие иностранцы. Столетиями они жили рядом с басками и за это время успели перенять от них некоторые достоинства – смекалку, проницательность, умение глубоко, пофилософски заглянуть в глубь вещей, чувство юмора. Все это в какойто мере сделало их лучше “других”. И тем не менее я вынужден признать, что они до смешного нелепы, точно так же как невозможно не согласиться, что англичане – неуклюжие пачкуны, итальянцы – невежды, американцы – все, как один, неврастеники, немцы – романтически настроенные свирепые дикари, арабы – норовистые и порочные голодранцы, русские – грубые, неотесанные варвары, а голландцы делают сыр. Взять хотя бы такое яркое проявление нелепого и смехотворного поведения французов, как их попытки соединить свою недальновидную страсть к деньгам с погоней за призраком gloire. Те же самые люди, которые разбавляют свое прекрасное бургундское вино ради ничтожной прибыли, добровольно, с готовностью тратят миллионы франков на заражение Тихого океана ядерными отходами, надеясь, что их сочтут равными американцам по техническому развитию. Им самим кажется, что они подобны хрупкому Давиду, который обхватил Голиафа и вотвот победит его. разжав железную хватку великана. К несчастью, истинная их репутация за границей