Шибуми

это, должно быть, неприятно – быть вами.
Даймонд молчал; ногти его глубоко впились в ладони. Он кашлянул.
– Что бы вы там ни думали обо мне, но я не могу поверить, что вы пожертвуете оставшимися вам годами жизни ради одного жеста, поступка, который не оценит никто, кроме этой жалкой, невзрачной клецки, пышногрудой дурочки, абсолютно ни на что не годной дочки зажиточных родителей, которую я видел сегодня за обедом. Думаю, вы и сами знаете, чем рискуете, мистер Хел. Поразмыслите над этим дельцем на досуге, и вы придете к выводу, что горстка арабских садистов не стоит этого замка и той жизни, которую вы создали для себя здесь; вы поймете, что никакой долг чести не связывает вас с безумными надеждами тяжелобольного, одурманенного наркотиками человека; и в конце концов вы примете решение отступиться. Одной из причин, которая побудит вас совершить это, будет то, что вы сочтете для себя унизительным делать пустой, никому не нужный жест мужества и отваги только чтобы произвести впечатление на меня – человека, которого вы презираете. Так вот, я не жду, что вы объявите мне о своем отступлении прямо сейчас. Это, конечно, было бы для вас слишком унизительно, чересчур глубоко затрагивало бы ваше драгоценное чувство собственного достоинства. И всетаки в конце концов вы это сделаете. По правде говоря, я почти желал бы, чтобы вы продолжали настаивать на своем. Мне жаль будет, если та чаша, которая вам назначена, минет вас. Однако, на ваше счастье, Председатель Компании непреклонен – он требует, чтобы сентябристы остались целы и невредимы. Мы собираемся провернуть одно мероприятие, которое будет называться КэмпДэвидскими мирными переговорами, в результате чего Израиль, подчиняясь нажиму, будет вынужден оголить свои южные и восточные границы. В качестве побочного результата этих переговоров Организация Освобождения Палестины будет выведена из ближневосточной игры. Они уже сыграли свою роль катализатора и раздражителя. Однако Председатель хочет, чтобы палестинцы сидели смирно, пока этот ход не будет сделан. Так что, как видите, мистер Хел, вы плаваете в глубоких водах, и вам придется иметь дело не только с пистолетами типа дробовиков или с очаровательными, оригинальными садиками, в стиле… гуков.
С, минуту Хел молча смотрел на Даймонда. Потом отвернулся, глядя в сад.
– Наш разговор окончен, – произнес он спокойно.
– Понятно, – Даймонд достал из кармана свою визитную карточку. – Со мной можно связаться по этому телефону. Через десять часов я буду на месте, в своем офисе. Как только вы сообщите мне, что решили не вмешиваться в это дело, я приступлю к размораживанию ваших швейцарских вкладов.
Поскольку Хел, казалось, не замечал больше его присутствия, Даймонд положил карточку на стол.
– На данный момент нам больше нечего обсуждать, а потому я удалюсь.
– Что? Ах, да. Надеюсь, вы найдете дорогу обратно, Даймонд. Хана подаст вам кофе, прежде чем отправить вас и ваших лакеев назад, в деревню. Пьер за последние несколько часов наверняка успел подкрепиться несколькими стаканчиками вина, так что он, должно быть, сейчас в хорошей форме и сделает вашу поездку незабываемой.
– Хорошо. Но сначала… Я так и не задал вам один вопрос.
– Да?
– То розовое вино за обедом, Что это всетаки было?
– “Тавел”, разумеется.
– Я так и знал!
– Нет, вы не знали. Вы полагали, что знали.
* * *
Тот изгиб сада, который протянулся к японскому домику, был создан для того, чтобы слушать дождь. Каждый дождливый сезон Хел босиком, в одних лишь промокших шортах, подолгу работал здесь, настраивая свой сад словно тонкий музыкальный инструмент. Канавки и водостоки бесконечно прочищались, и им придавалась определенная форма, растения высаживались в землю и вновь пересаживались, песок и гравий распределялись с определенной толщиной слоя, поющие камни перекатывались в ручье, пока, наконец, певучая гармония дождя, ведущего партию сопрано, басы капель, стекающих на широкие листья растений, тонкий резонанс трепещущих листьев бамбука, контрапункт журчащего и льющегося потока не сливались в стройную, звучную мелодию, в которой – если сесть точно посреди комнаты, покрытой татами, и слушать, – ни единый звук не преобладал над другими. Сосредоточившись, слушатель мог, по своему желанию, извлечь какойлибо тембр из этого слитного многоголосья или позволить ему вновь раствориться в этой чуть колышущейся глади – ему стоило только чутьчуть иначе сфокусировать свое внимание, как если бы он – то извне, то проникая внутрь механизма – слушал бессонное тиканье часов. Усилий, которые требовались для того, чтобы постоянно поддерживать правильный настрой этого сложного, многоголосого инструмента, было вполне