Шибуми

одну, десятиваттную, подсоединенную к батарейке, так чтобы Ле Каго мог видеть хоть чтонибудь внизу, под собой, и не чувствовал бы себя покинутым.
– Ну, что ты скажешь об этом, мой старый, добрый друг? – донесся до него сдавленный голос Ле Каго. – По правде говоря, это не совсем подходящий конец для моего героя, для того чудесного, живописного образа, который я создал для себя.
Какоето мгновение, поддавшись отчаянию, Хел раздумывал, не попытаться ли ему взобраться наверх по стенам пещеры; может быть, ему удастся подняться выше того места, где висит Ле Каго, и спустить ему сверху веревку.
Нет, невозможно. Потребовались бы целые часы напряженной работы; пришлось бы просверливать дырки в скале и вставлять в них бесчисленные стержни, для того чтобы вскарабкаться по этому гладкому, нависающему над головой склону; задолго до того, как он сумеет чтолибо сделать, Ле Каго уже будет мертв; он просто задохнется в тугой паутине лямок и ремней, которые уже и сейчас сдавливают ему грудь, выжимая из нее остатки воздуха.
А что, если Ле Каго попытаться снять с себя ремни снаряжения и подняться по веревке к устью каменного штопора? Оттуда ему, возможно, – хотя, конечно, это и маловероятно, – удалось бы выбраться на поверхность, просто карабкаясь по стене шахты.
Он высказал это предположение Беньяту по телефону.
Голос Ле Каго был слабым и хриплым:
– Не могу… ребра… вода… давит…
– Беньят!
– Что, во имя всего святого?
У Хела мелькнула спасительная мысль. Последний шанс. Почти безнадежный. И все же стоило попробовать. Телефонный провод. Кабель не слишком крепок, но ведь он запросто мог зацепиться за чтонибудь там, наверху, может быть, даже переплестись со свисающей веревкой.
– Беньят? Ты можешь достать до телефонного кабеля? Можешь перерезать лямки?
У Ле Каго уже не хватало воздуха, чтобы ответить, но по тому, как задрожал провод, Хел понял, что баск пытается выполнить его указания. Прошла минута. Две. Размытый огонек лампочки танцевал, подрагивая, под самым потолком пещеры, Ле Каго цеплялся за кабель, напрягая последние силы, стараясь успеть перепилить ножом все лямки, прежде чем потеряет сознание от удушья.
Он изо всех сил сжал в кулаке влажный телефонный провод и рассек последний ремень. Под тяжестью его тела кабель дернулся… и оборвался.
– О, боже! – раздался крик баска.
Огонек его лампочки стремительно полетел вниз, прямо на Хела. Через долю секунды свернутый кольцами кабель плюхнулся на землю. Тело Ле Каго мягко ударилось о вершину каменного конуса, отскочило, скатилось в груду скалистых обломков и осталось лежать менее чем в десяти метрах от Хела. – Беньят!
Хел бросился к баску. Он был еще жив. Грудь его была раздроблена; она с трудом, судорожно вздымалась при каждом вздохе; всякий раз, как он выдыхал из себя воздух, на губах его вскипала кровавая пена. Шлем, принявший на себя первый удар, слетел, когда тело катилось по булыжному конусу, подскакивая на уступах. Кровь шла из носа и из ушей Ле Каго. Голова его находилась ниже туловища, и он захлебывался собственной кровью. Бережно, со всей возможной осторожностью, Хел поднял Ле Каго на руки и уложил его поудобнее. Он не боялся, что от передвижения ему может стать хуже; его друг умирал. Хел поражался нечеловеческой силе этого могучего баскского организма, которая не позволила ему мгновенно кануть в небытие.
Ле Каго дышал быстро и неглубоко; глаза его были открыты, зрачки постепенно расширялись. Он закашлялся, и от этого сотрясения волна мучительной, жгучей боли прокатилась по его телу.
Хел ласково погладил поросшую бородой щеку, скользкую от крови.
– Как?.. – Ле Каго задохнулся на полуслове.
– Отдохни, Беньят. Не разговаривай.
– Как… я выгляжу?
– Ты выглядишь замечательно.
– Лицо не пострадало?
– Ты красив, как бог.
– Отлично.
Ле Каго стиснул зубы, преодолевая новый приступ боли. Нижние были выбиты при падении.
– Священник…
– Отдохни, дружище. Не напрягайся, не пытайся с этим бороться. Пусть оно возьмет тебя.
– Священник!
Кровавая пена в уголке его рта, засыхая, стягивала губы, мешая говорить.
– Я знаю.
Даймонд в точности повторил слова Ле Каго о пещере как о зияющей бездне. Единственным человеком, от которого он мог их услышать, был этот фанатик, отец Ксавьер. Он же, без сомнения, выдал им место, где скрывалась Ханна. Исповедальня была его источником информации, его “Толстяком”.
В течение трех нескончаемых минут булькающие хрипы в груди Ле Каго были единственным звуком, нарушавшим тишину. Кровь, толчками вытекавшая у него из ушей, начинала густеть.
– Нико?
– Отдыхай. Спи.
– Какой у меня