Шибуми

вид?
– Просто великолепный, Беньят.
Внезапно тело Ле Каго напряглось и застыло, откудато из глубины гортани вырвался слабый, еле слышный стон.
– Боже!
– Больно? – тупо спросил Хел, не зная, что сказать.
Судорога прошла, и тело Ле Каго постепенно расслабилось. Он сглотнул кровь.
– Ты чтото сказал?
– Больно? – повторил Хел.
– Нет… Я переживаю незабываемые минуты.
– Дурачина, – ласково сказал Хел.
– Во всяком случае, это не самый плохой вариант ухода.
– Да, неплохой.
– Могу поспорить, в подобную минуту тебе не удастся проделать ничего подобного.
Хел крепко зажмурился, стараясь смахнуть слезы; он, не переставая, нежно поглаживал щеку своего друга.
Дыхание Ле Каго прервалось и замерло. Ноги его начали судорожно подергиваться. Затем он снова задышал, коротко, часто, с глубокими гортанными хрипами. Его разбитое тело выгнулось в агонии, и он успел еще крикнуть:
– Аргх! Клянусь крестными яйцами Иисуса, Марии и Иосифа…
Кровь потоком хлынула у него изо рта. Он был мертв.
* * *
Стон мучительного облегчения вырвался из груди Хела; он скинул с себя лямки баллона с воздушной смесью и сунул его в угол между двумя неровными каменными плитами, упавшими, по всей видимости, с потолка “вздымающейся” пещеры. Николай тяжело опустился на камень, уткнувшись в грудь подбородком, и глубоко, с жадностью, задышал, судорожно, до отказа наполняя воздухом легкие, пока не закашлялся. Пот струйками стекал по его лицу, несмотря на холод и сырость пещеры. Скрестив на груди руки, он осторожно провел пальцами по свежим шрамам на плечах, там, где ремни баллона с воздухом врезались ему в тело, сдирая кожу даже через три шерстяных свитера и комбинезон из парашютного шелка. Баллон был невероятно громоздким и неуклюжим грузом, совершенно неприспособленным для протаскивания через узкие, неровные расщелины или для подъема по крутым скалистым уступам. Если закрепить его плотнее, он затруднял движения, так что немели руки и пальцы; если же ослабить ремни, он до крови натирал кожу и опасно раскачивался, угрожая опрокинуть человека.
Когда дыхание Хела успокоилось и стало ровнее, он сделал большой глоток вина, смешанного с водой, из xahako и растянулся на каменной плите, не позаботившись даже снять с себя каску. Он ограничил свой груз до минимума: баллон с воздухом, вся имевшаяся у него веревка, с которой он мог самостоятельно управиться, небольшой запас еды и снаряжения, две магниевых вспышки, мех для вина xahako, маска для подводного плавания в прорезиненной сумке, где лежал также водонепроницаемый фонарик, и полный карман кубиков глюкозы для быстрого восстановления энергии. Даже если учесть то, что Николай не взял с собой ничего лишнего, для него этот груз был слишком тяжелым. Он привык двигаться налегке, прокладывая путь, в то время как могучий Ле Каго тащил на себе всю основную тяжесть их оборудования. Ему теперь очень недоставало мощи друга; недоставало его душевной поддержки, его неиссякаемого потока острот, замысловатых ругательств и песен.
Николай остался один. Руки его были изранены и совсем не гнулись. Ему мучительно хотелось спать; мысль о сне, о чудесном, глубоком сне завораживала, манила, влекла его к гибели. Он знал, стоит ему заснуть, холод проникнет в его тело, чудесный, притупляющий все чувства, успокаивающий боль холод. “Не спи. Ты не должен спать. Сон – это смерть. Отдохни, но не закрывай глаза. Закрой глаза, но не спи. Нет. Ты не должен закрывать глаз!” Брови его с усилием приподнялись, стараясь удержать веки, не дать им опуститься. “Не надо спать. Просто отдохни немножко. Не спи. Просто на минутку прикрой глаза. Только прикрой… глаза…”
* * *
Он оставил Ле Каго у подножия каменного конуса, там, где тот умер. Похоронить баска было невозможно, но теперь, когда вход в пещеру завален валунами, вся она стала громадным мавзолеем Ле Каго. Баскский поэт будет вечно покоиться в сердце своих родных баскских гор.
Когда кровь перестала наконец струиться изо рта погибшего баска, Хел бережно отер ему лицо и накрыл тело спальным мешком.
После этого Хел опустился рядом с телом друга на корточки и погрузился в неглубокую медитацию, пытаясь вновь обрести ясность ума и успокоить смятенные чувства. Ему удалось достичь лишь относительного, весьма непрочного спокойствия, но и этого было достаточно, чтобы он, вернувшись к действительности, смог обдумать создавшееся положение. Принять решение было нетрудно – выбора не оставалось. Его шансы на то, что он сумеет один, с почти непосильным грузом, проделать путь по длинному и узкому стволу шахты, обогнуть “Шишку Хела”, пробраться через немыслимый, первозданный хаос “вздымающейся” пещеры,