Шибуми

Теперь он понял.
– Ах, ну конечно. Я только что вернулся оттуда, где я обычно отдыхаю. Поэтомуто мне и не нужно было смотреть на доску.
– Объясни мне, пожалуйста, почему тебе не нужно было смотреть на доску, Никко.
– Я… а… ну, понимаете, я отдыхал.
Николай видел, что Отакэсан не понимает его, и это смущало мальчика, так как он полагал, что такой отдых обычен для всех людей.
Откинувшись на своем сиденье, Отакэсан положил под язык еще один мятный леденец, которые он постоянно посасывал, чтобы облегчить боли в желудке, возникшие в результате долгих лет жесткого самоконтроля и напряжения профессиональной игры.
– А теперь скажи мне, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что ты отдыхаешь.
– Мне кажется, “отдых” – не совсем подходящее слово для этого состояния, учитель. Но я не знаю понятия, которым можно было бы определить его. Я никогда не слышал, чтобы ктонибудь говорил об этом. Но вам, должно быть, знакомо это ощущение. Это чувство, точно ты уезжаешь, не трогаясь с места. Это… вы понимаете… это перетекание во все, что тебя окружает и… постижение всех вещей.
Николай пришел в замешательство. Ощущение это было слишком простым и естественным, чтобы его можно было объяснить словами. Все равно, как если бы учитель попросил его объяснить, как он дышит, или рассказать, что такое аромат цветов. Николай нисколько не сомневался: Отакэсан прекрасно понимает, что он имеет в виду; в конце концов, ему достаточно вспомнить свои собственные ощущения в подобные минуты. Зачем же он тогда задает такие вопросы?
Нагнувшись вперед, Отакэсан тронул мальчика за руку:
– Я знаю, Никко, что тебе трудно выразить это словами. Мне кажется, я немного понимаю твои ощущения – не потому, что и я испытывал чтолибо подобное, но потому что я коечто читал об этом, так как вопрос этот всегда меня интересовал. В книгах это называют мистицизмом.
Николай рассмеялся.
– Мистицизм! Ну что вы, учитель…
– Ты рассказывал комунибудь об этой… как ты ее назвал?.. Способности уезжать, не трогаясь с места?
– Нет. Зачем вообще нужно говорить об этом?
– Ты не говорил об этом даже нашему доброму другу Кисикавесан?
– Нет, учитель. Мне никогда не приходило в голову. Я и сейчас не понимаю, почему вы задаете мне такие вопросы. Вы смущаете меня. Я чувствую, что мне становится стыдно.
Отакэсан сжал его руку.
– Нет, нет. Тебе нечего стыдиться. И нечего бояться. Понимаешь ли, Никко, то, что ты ощущаешь… и то, что ты называешь “отдыхом”… это не совсем обычно. Есть люди – их очень немного, – которые иногда, в очень слабой форме, испытывают подобные ощущения в юности. Это то самое состояние, которого праведники стремятся достигнуть отречением от мирских благ и медитацией, глупцы же для этого прибегают к наркотикам. Во все века и при всех цивилизациях существовали избранные люди, которым удавалось достигнуть этого состояния безмятежного спокойствия и единения с природой (я употребляю эти слова для определения подобных ощущений, поскольку именно так о них говорится в книгах), минуя долгие годы жесткого, изнурительного самоконтроля и отречения от всего земного. По всей видимости, ощущение это приходит к ним просто и естественно. Таких людей называют мистиками. Это не слишком удачное определение, так как оно содержит в себе оттенок чегото религиозного и магического. Пожалуй, все слова, которые употребляют для того, чтобы описать такое состояние, звучат слишком громко и высокопарно. То, что ты называешь “отдыхом”, другие зовут “экстазом”.
Николай при этом слове смущенно улыбнулся, ему стало неловко. Можно ли простейшую, самую естественную в мире вещь называть мистицизмом, а одно из самых спокойных, безмятежных чувств, какие только можно себе представить, экстазом?
– Тебя смешит это слово, Никко? Но ведь ощущение, которое ты испытываешь, без сомнения, приятно, не правда ли?
– Приятно? Я никогда не думал обэтом так. Оно… необходимо.
– Необходимо?
– Ну да. Как может человек прожить целый день, с утра до ночи, время от времени не отдыхая? Отакэсан улыбнулся.
– Некоторым из нас приходится жить именно так – преодолевая множество препятствий, с трудом продвигаясь вперед и не зная подобных минут благословенного отдыха.
– Простите, учитель. Но я не могу представить себе такой жизни. Какой же смысл тогда вообще жить?
Отакэсан кивнул. Он читал о том, что мистики обычно не способны понять обычных людей, лишенных этого дара. Ему стало немного не по себе, когда он вспомнил, что, если мистики теряют свой дар – а с большинством из них это рано или поздно случается, – их охватывает панический ужас и они впадают в глубокую депрессию. Некоторые при этом ищут спасения в религии, пытаясь