Шибуми

бесстрастным.
– Если бы ктонибудь отнял у меня эти минуты отдохновения, я убил бы его.
Голос его прозвучал ровно, с какимто фаталистическим спокойствием, и Отакэсан почувствовал, что слова эти были сказаны не в запальчивости, в них не прозвучало и тени гнева; это была правда. Именно эта ясная, абсолютная уверенность больше всего встревожила Отакэсан.
– Но, Никко. Представь себе, что не человек лишит тебя твоего дара. Что это сделает, скажем, какаято определенная ситуация или событие. Как ты поступишь в этом случае?
– Я постараюсь найти способ разрушить ситуацию, чего бы мне это ни стоило.
– Но вернет ли это тебе твой дар?
– Не знаю, учитель. Но я сделаю все, что смогу. Отакэсан вздохнул, отчасти изза жалости к Никко, такому невероятно беззащитному и уязвимому, отчасти же из сочувствия к тому человеку, который случайно, может быть, сам того не подозревая, станет причиной такого несчастья. Он ни минуты не сомневался, что молодой человек выполнит свое обещание. Нигде личность игрока не раскрывается так полно, как в игре го, а игра Николая, смелая и блестящая, отличалась в то же время холодностью и жестоким, почти бесчеловечным стремлением любой ценой достигнуть цели. Читая в душе Николая, точно в открытой книге, Отакэсан понимал, что его лучший, самый талантливый ученик может достичь величия, может стать первым европейцем, который поднимется до высочайших вершин го, до самых высоких данов; но он также знал, что мальчику никогда не суждено обрести успокоение и счастье в другой, более низменной игре – игре жизни. Небеса благословили Никко, одарив его чудесной способностью мистического перенесения. Но ядрышко этого дара было отравлено, под соблазнительной оболочкой скрывался смертельный яд.
Отакэсан снова вздохнул, рассматривая расположение камней. Партия была сыграна уже примерно на треть.
– Ты не возражаешь, Никко, если мы не будем доигрывать до конца? Мой старый желудок не дает мне покоя. А игра наша настолько классическая, что семена, которые мы посеяли, начиная ее, уже пустили корни, предвещая исход. На мой взгляд, ни один из нас не допустил серьезных ошибок, как тебе кажется?
– Вы правы. – Николай рад был остановить игру и покинуть эту маленькую комнатку, где он впервые узнал о том, что его мистические перенесения так уязвимы. Неужели произойдет чтото непредвиденное, что лишит его этой лучшей и самой основной части его жизни и отнимет у нее смысл?
– Так или иначе, учитель, полагаю, вы победили бы с перевесом в семь или восемь камней. Отакэсан еще раз взглянул на доску.
– Так много? А мне кажется, не более чем камней пятьшесть.
Сказав это, он улыбнулся Никко. Это была их шутка.
В действительности, перевес Отакэсан был бы не менее чем в двенадцать камней, и оба прекрасно об этом знали.
* * *
Шли годы, зиму сменяла весна, а лето – осень, жизнь в доме Отакэсан текла попрежнему – с ее мелкими делами и обязанностями, раз и навсегда закрепленными за каждым из членов семьи, с ее неизменным уважением к хозяину дома, с упорным повседневным трудом и учебой, которые сменялись игрой, шумным весельем и тихой, нежной привязанностью, не менее искренней оттого, что она была молчалива.
Даже в маленькой горной деревушке, ритм жизни которой определялся мирными полевыми работами и сбором урожая, низкая, глухая нота войны постоянно вплеталась в симфонию ясного, спокойного труда. Молодые люди, которых в деревне знали с пеленок, вступали в армию; некоторые уходили навсегда, чтобы никогда больше не вернуться. Сообщение о нападении на ПерлХарбор 8 декабря 1941 года было встречено всеобщим восторгом; знающие люди в один голос утверждали, что не пройдет и года, как война закончится. Ликующие голоса кричали по радио о победах, следовавших одна за другой, в то время как японская армия гнала европейцев все дальше от берегов Тихого океана.
Несмотря на все это, некоторые землевладельцы недовольно ворчали, жалуясь друг другу на почти непосильный продовольственный налог, который взвалило на них правительство; в то же время поступление на рынок других товаров, обычных вещей, необходимых в хозяйстве, постоянно уменьшалось. Отакэсан все больше предавался литературной деятельности, поскольку количество соревнований по го сильно сократилось: все силы отдавались войне, а в гражданской жизни проявлением патриотизма считались отказ от всяких развлечений, строгость и аскетизм. Бывали случаи, когда война вторгалась и более откровенно в мирный уют дома Отакэсан. Както зимним вечером его средний сынишка вернулся домой из школы пристыженный и подавленный. Товарищи по классу насмехались над ним, обзывая “йовамуси” – слабым червяком, так как руки мальчика были очень чувствительны