Шпион из прошлого

удивленно произнес:

– Ух ты! А это еще что за хрень?

Босой, взламывая паркет, дошел до стены и поддел гвоздодером плинтус. Под плинтусом лежала плоская пластиковая коробочка. Когда-то, в советские времена, в таких привозили польские спички с девочками без лифчиков на стереокартинках. Картинки на коробочке не было. Босой присел и протянул руку, но тут же брезгливо отдернул: в коробочке зияли два отверстия, а в отверстиях было полно хитиновой тараканьей скорлупы. И все в черных точках. Бр-р.

– Там написано что-то не по-нашему, – сказал зоркий Суржик.

– Где? – недоверчиво повернул голову Босой.

Лет двадцать назад, если бы на коробке обнаружился какой-нибудь завалящий лейбл, эту коробочку голыми руками из распоследнего дерьма достали бы, как сокровище. Но Босой такого не помнит – другое поколение, другие ценности.

– Дай-ка.

Толик оторвал кусок обоев и, поддев коробочку, приподнял ее. И сразу все стало ясно.

– Ультрамайкро, – прочитал он. – Майд ин Ю Эс А…

– Гля, как по-английски шпилит! – восхитился Демид. – Где ты так наблатыкался?

Толик нахватался вершков, когда терся с ломщиками валютных чеков, но вдаваться в эту тему не хотел, он только отмахнулся и, заметно напрягаясь, прочел дальше:

– Тайп «Б»… Лау нойс…

Его сморщенный лоб покрылся каплями пота.

– И что это все означает? – полюбопытствовал Суржик. Он явно был рад перерыву в работе.

– Означает, что это магнитный носитель, – разъяснил опытный Толик. Он явно гордился собой. – Кассета, по-нашему. Музыка.

– Так музыка ж на дисках, – возразил Суржик.

– Дурак ты. Это сейчас на дисках. Не всегда же так было.

– Так там Шаляпин какой-нибудь, значит.

Бригада дружно заржала. Шаляпин – это прикольно.

Всем захотелось послушать Шаляпина (особенно неистовствовал по этому поводу Суржик). Демидов плеер отпадал, поскольку он, как и положено современной технике, проигрывал ДВД-диски. Кто-то сбегал в соседнюю бригаду, где у мужиков был древний кассетный магнитофон. Попробовали – оказалось, что кассета слишком мала для него. Толик, интеллектуальное превосходство которого теперь стало несомненным, вспомнил про телефонный автоответчик: там работают такие же крохотные микрокассеты. На нижних этажах, где еще не успели демонтировать телефоны, он нашел раскуроченный «Панасоник» – в середине девяностых такие аппараты гордо именовали «мини-АТС». Толик взял его у электриков под честное слово и вернулся к своим.

Бригада закурила и расслабленно уселась прямо на пол, ожидая, когда из динамиков польется высокое искусство. Но Шаляпин молчал. Полминуты они слышали лишь громкий треск и шелест. Толик решил, что вставил кассету не той стороной и поднялся, чтобы проверить, но тут в комнате раздался плоский и приглушенный голос:

Окончание строфы потонуло в новом взрыве дружного регота.

Почему индеец задремал, и с какой причины его заплющило, никто так и не узнал. Когда рогот поутих, Суржик заметил, что это еще прикольней Шаляпина. «Сейчас опять про Стрекозу будет, – сказал Пивняк. – Или типа того…» Демид высказал предположение, что это – Пушкин. Босой ответил ему, принужденно зарифмовав «Пушкин» с нецензурным словообразованием. Может, это Лермонтов, сказал на это Суржик. Босой открыл рот, чтобы нецензурно зарифмовать слово «Лермонтов», но его перебил Толик:

– Тихо!

Все затихли. Кассета продолжала издавать громкое шипение, сквозь которое, наконец, начали прорываться голоса.

– Добрый вечер. Дядя Коля велел передать вам привет…

– Добрый. От хорошего человека хорошие вести слышать всегда приятно.

Пивняк скривился. Это неинтересно.

– Меня зовут Курт. Для русского языка и уха это привычно. Можете называть меня дядя Курт… Как поживает дядя Коля?

– Что это за тягомотина? – обиженно спросил Демид. – Где же музыка? Мотани маленько вперед…

Толик щелкнул клавишей.

– А у Нины Степановны как с давлением?

– Да сейчас вроде нормально, не жалуется…

– Фигня