При сносе московской гостиницы «Интурист» рабочие находят под полом аудиокассету с записью странного разговора и относят ее в ФСБ. Анализ показывает, что это запись вербовочной беседы, произошедшей 30 лет назад. Молодой лейтенант Евсеев ведет розыск завербованного шпиона, который переплетается с приключениями диггеров в таинственных московских подземельях, работой ЦРУ, ищущего подходы к государственным секретам России, буднями проституток-лилипутов… В конце концов Евсеев находит шпионский прибор, установленный на одном из полигонов в семидесятые годы, производит арест высокопоставленного военного… Но тот ли это человек, которого завербовали три десятилетия назад?
Авторы: Корецкий Данил Аркадьевич
лежала золотисто-красная обертка от настоящего, невероятного в этой глуши, но тем не менее совершенно очевидного цейлонского чая. Петр Данилович хотел было спросить, откуда он здесь взялся, но не спросил. Потому что увидел блюдо с оладьями. Оладьи, мать честная!.. В центре обеденного стола гордо высился золотистый горный массив из пышных горячих лепешек, целый Пик Коммунизма (прости, родная партия, за такое сравнение!), целая Джомолунгма, прикрытая сверху белоснежной шапкой салфетки. Петр Данилович онемел. Потом сглотнул слюну и сел за стол…
– Телепатия, – сказал он уже позже, когда от Пика Коммунизма осталось всего ничего. – Лже… Как это? Лженаука? Лжеучение? Как это правильно сказать?
– Антинаучное понятие, – подсказала Клавдия.
– О! Антинаучное. Точно. Я только хотел узнать… – Петр Данилович отправил в рот последнюю оладью, которая, как ни странно, оказалась такой же вкусной, как и первая. – Слушай, как ты догадалась про оладьи? Я шел домой, я ж мечтал просто, я ж грезил наяву… У меня эти оладьи так перед глазами и стояли. Прихожу – бац, а тут их полное блюдо. Как-то антинаучно получается, а?..
Клавдия почему-то смутилась.
– Не знаю. Мне тоже захотелось… В обед в нашем буфете цейлонский чай выкинули по случаю праздника, вот я и представила, как мы будем чай пить вечером… А с чем, думаю, пить-то будем? В доме-то ничего, хоть шаром покати… Вот и решила прийти пораньше, поскрести по сусекам, как говорится… оладушек навести…
– Значит, никакой телепатии нет, – заключил Петр Данилович, пристально глядя в глаза своей молодой красавицы-жены.
– Значит, нет, – сказала Клавдия.
– Диалектика, значит. Материализм, базис и надстройка. Рефлексы, значит.
– Значит.
– А вот я сейчас поставлю научный опыт, – неожиданно предложил Петр Данилович, продолжая сверлить взглядом Клавдию. – Пошлю тебе одну мысль. Те-ле-па-ти-рую, говоря по-ученому. И посмотрю, что получится. А вдруг телепатия все-таки существует, а?.. Представляешь, какая от нее будет польза для народного хозяйства?
Опыт удался. Он послал ей свою мысль, Клавдия эту мысль приняла, и они пошли вместе в спальню, оставив неприбранный стол и недопитый чай. Оставив за скобками ненужные подробности, можно сказать, что у них все получилось в эту ночь, – получилось так, как никогда до этого не получалось. И когда они успокоились и уснули в начале второго ночи, Юра Евсеев, будущий примерный сын и отличник учебы, будущее подспорье для народного хозяйства, да и вообще парень хоть куда, – уже начал свое существование, хотя пока и на клеточном уровне…
…Что касается Клавдии Ивановны, то она запомнила этот день по другой причине, о которой никому не рассказывала, даже мужу. Причина по нынешним временам маленькая, крохотная, а по тогдашним меркам – почти преступление…
Ей нужно было забежать в отдел культуры, забрать какие-то квитанции для ревизоров. Путь неблизкий – через весь городишко, считай, отмахать, да на горочку, да с горочки, а потом еще обратно… Запыхалась женщина. Остановилась в скверике, который венчал собой один из шести холмов, на которых стоял городишко. Остановилась, отдышалась. Рядом, у входа в сквер, – детский сад, плоская кирпичная коробочка с высоким крыльцом, а за ней, дальше, церквушка стоит, та самая, единственная действующая в районе. И если смотреть отсюда, с этой точки, то увенчанный крестом купол оказывается как раз над крышей детского сада, плавно перетекая в широкую вентиляционную трубу… Необычная такая диффузия. А здесь, в сквере, дети играют: розовые щечки, синие, зеленые, серые пальтишки, валенки, косынки под шапками. Кричат, шумят. Те, что постарше, – снежную бабу катают, а младшие – караваи снежные выкладывают, будто в печке пекут.
Клавдия смотрела на них и плакала.
Нет, она не была сентиментальной барышней, и экзальтированной барышней она тоже не была. Она была женой чекиста, верной боевой подругой, последовательной материалисткой, марксисткой и все такое, свою дипломную работу она писала по теме «“Антидюринг” как манифест классовой ненависти»… Но она очень хотела ребенка. Она ждала его пять лет и очень боялась, что не дождется никогда.
«Чекистская жена, – сказала она себе, – возьми-ка себя в руки».
Не получалось взять себя в руки.
Она простояла в скверике еще минут пять, не сводя взгляда со скромного купола и креста, от которого исходило невозможное, но явно ею видимое сияние наподобие полярного.
Даром что библиотекарь, а не историк, Клавдия знала историю города на пять с плюсом, знала, что церквушку эту выстроили в первой четверти девятнадцатого века, знала, что раньше на этом месте стояла деревянная
