Весна 1941 года. В воздухе явственно пахнет большой войной. Резко активизируются вражеские агенты, охотящиеся за военными тайнами СССР и планирующие теракты против советского руководства. Расследуя дело о похищении сверхсекретных телеграфных кодов, майор Пронин получает оперативную информацию, что враги народа готовятся взорвать здание Генштаба.
Авторы: Замостьянов Арсений Александрович
Железно. В таком деле жалеть патронов не будем. Сам понимаешь, товарищ нарком — это еще не самый главный куратор этого дела. — Тучный комиссар артистически крутанул глазами.
Ковров принялся стучать пальцами по толстому горлышку графина. У него получалась призывная мелодия — нечто среднее между лезгинкой и маршем веселых ребят. Пронин заметил, что за время разговора Ковров не выкурил ни одной папиросы. Курить бросает, наверное, потому и взвинченный.
Тут в дверях показалась секретарша Надя. Она вошла бесшумно — как неожиданная угроза. Тихо поставила на угол стола поднос с двумя стаканами водянистого чая. Посмотрела на скорбный лик Коврова — и так же бесшумно удалилась. Пронин не любил, когда вот так подкрадывались. Ему даже хотелось подбежать к двери и закрыть ее на засов или на ключ, чтобы больше никто не нарушил их тет-а-тет с Ковровым.
— Сколько на твоих? — бросил Ковров после затянувшейся паузы, не обратив внимания на чай и Надю.
— Четырнадцать двенадцать.
Ковров взглянул на портфель Пронина.
— Что у тебя в портфеле-то? Смена белья и запасное пальто? Он же сейчас лопнет.
«Охотник почуял добычу!» — подумал Пронин и достал калачи, рахат-лукум, шоколад.
— Это ты хорошо придумал — после праздничка меня гостинцами побаловать. Спасибо, сынок. А что у тебя там еще? — властно спросил Ковров, завидев зеленоватую коробку.
— Какао.
— А зачем нам какао? У нас чаек имеется. Выпьем — Надя еще принесет. А хочешь — кофе. Нет, друг ситный. Закуска твоя, а чай-кофе — мои. Договорились? Эх, люблю калачи! Открывай рахат-лукум, что сидишь, как Будда в Элисте? Застенчивый ты какой-то стал в новом году, Пронин. Не узнаю тебя.
По соседству с величественным зданием Центрального телеграфа стоял добротный трехэтажный дом. Пронин давно знал, что там, на втором этаже, в просторной отдельной квартире жил Борис Иосифович Левицкий — знаменитый московский портной. Мастер не хуже Красаускаса.
Костюмы от Левицкого носили народные артисты и академики, захаживали к нему и работники Наркоминдела, и некоторые генералы. Менее титулованным клиентам к Левицкому можно было попасть только по предварительной записи, отстояв несколько месяцев в очереди. Принимал он всех, невзирая на чины, как и подобает гражданину первого в мире государства рабочих и крестьян. Но некоторых — вне очереди. Почему Пронин в первую очередь направился к Левицкому? Оказалось, что Ковров не случайно намекал на портных. И дело было не в рижском Паганини кройки и шитья. В новогоднюю ночь, когда из телеграфа пропали документы, у Левицкого угнали «эмку». С утра шофер пришел прогревать автомобиль — и нате. «Эмки» не было. Ковров считал это обстоятельство знаменательным: Левицкого взяли под подозрение. Пронин решил прощупать почву, не раскрывая карт. Поэтому сейчас он будет говорить с портным о пропавшем автомобиле.
Левицкий встретил гостя в барском темно-синем халате с шелковым воротом. Пронин постарался легкомысленно улыбнуться, оскалив зубы:
— Здравствуйте, Борис Иосифович, дорогой вы наш!
— А вас как прикажете называть? — Левицкий внимательно смотрел из-под очков. Для первых реплик он припомнил все церемонные фразы из прочтенных романов. — Кажется, я не имею чести вас знать. Мы не представлены друг другу.
— Зовут меня просто — Иваном Николаичем, — Пронин дурашливо улыбнулся. — В нашем ведомстве я занимаюсь угоном автомобилей. Такая вот редкая специализация. У нас автомобилей-то в личном пользовании всего ничего. А вот поди ж ты, угоняют.
— Значит, без работы таки не сидите? — Портной пригласил Пронина в комнату. Левицкому понравился простецкий тон Пронина, и он заговорил по-свойски, не скрывая херсонский говорок.
Комната, в которой отдыхал Левицкий, была заставлена разноперой мебелью. Китайский ковер соседствовал с небольшой коллекцией мейсенского фарфора. Старинные книги с потертым золотым тиснением стояли рядышком с непальскими буддами и африканскими масками. На столике горела старинная лампа. Затейливый абажур тихонько покачивался. Портной усадил Путина в мягкое бархатное кресло, а сам, по обыкновению, занял место в легкой ореховой качалке и накинул на ноги клетчатый шотландский плед. Он и Пронину предложил плед, но Иван Николаевич испуганно покачал головой: в квартире и так было жарковато.
— Слушайте сюда, — сказал Левицкий. — Я прикупил «эмочку» прошлой весной. Появились лишние деньги, туда-сюда. В райкоме мне выдали разрешение, все чин по чину. И вот началась-таки моя головная боль. Сначала какие-то хулиганы нацарапали на двери неприличное слово. Знаете, есть такие
