Весна 1941 года. В воздухе явственно пахнет большой войной. Резко активизируются вражеские агенты, охотящиеся за военными тайнами СССР и планирующие теракты против советского руководства. Расследуя дело о похищении сверхсекретных телеграфных кодов, майор Пронин получает оперативную информацию, что враги народа готовятся взорвать здание Генштаба.
Авторы: Замостьянов Арсений Александрович
доказательства, зыбкие.
Ковров щелкнул пальцами по пресс-папье:
— Опять ты, Пронин, разводишь скепсис! Никого не подозревай, никого не арестовывай, во всем сумлевайся. Так?
— Лучше так, чем как слон в посудной лавке.
— Помолчи уж. Нужны результаты. Ты выяснил, где находятся коды — в СССР или уже за кордоном? Это первым делом нужно установить. От нас ждут точного ответа.
Пронин смотрел в сторону — кажется, разглядывал портрет Дзержинского над столом Коврова. Хорошая фотография, Феликс Эдмундович на ней, как живой.
— Этот факт мы установим за сутки! — брякнул Железнов, желая спасти ситуацию.
Пронин посмотрел на него с почти брезгливым удивлением.
— Ты уж молчи, Виктор. Знаешь, как сейчас молодежь говорит, помалкивай в тряпочку, — продолжал Ковров. — Знаю тебя, как облупленного. Против своего папаши не пойдешь. Если Пронин скажет — плевать на этот факт, ты плюнешь и разотрешь. И ни про меня, ни про товарища наркома не вспомнишь. Для тебя Пронин — и нарком, и папа римский. Молчи! Молчи, а то я сейчас столько лишнего наговорю, что, мама, не горюй. Молчи! У меня от твоих вопросов голова кругом. Пора тебе, Железнов, выйти из образа моложавого идиота. Я в твои годы… Вот Пронин знает. Пронин все знает.
Пронин молчал. Это была не маска равнодушия. На него действительно накатила апатия. Такое случается в начальственных кабинетах, когда Пронин вдруг осознает, что влип в серьезную растрату полезного времени.
— Левицкого нужно арестовать сегодня же! Сию же минуту! — не унимался Ковров.
— А я напишу рапорт лично товарищу наркому, что арест повредит делу, — сказал Пронин и картинно зевнул — как сытый кот.
— Руки выкручиваешь? Ну, погоди у меня. Пока что я отвечаю за это дело. Ты сперва меня из этого кабинета на снег выведи, а уж потом пиши рапорты.
— На снег — это завсегда можно. Дело недолгое. Слушай, Ковров, я тебе серьезно говорю. Арест повредит делу. Я уже знаю, что Левицкий нам врет. Значит, у меня есть оружие против Левицкого. Дай мне его припугнуть арестом. Это гораздо полезнее самого ареста. Ну, это же арифметика, ты же арифметику-то изучал.
— Ты у нас больно образованный стал. Ученый. Небось думаешь, мы все — это арифметика, а ты — тригонометрия. Иди, босяк, работай.
Ковров остался наедине со своими мрачными мыслями, рядом с проклятым телефоном, от каждого звона в котором комиссара передергивало.
— В Бресте-то потише было? — спросил Пронин Железнова, когда они вышли в метель. Железнов лихо натянул любимую кепку.
— В Бресте вообще-то порохом пахнет. Поймали провокатора. За немцев агитировал. Дескать, придет хозяин с Запада, и жизнь станет слаще.
— Немец, что ли?
— Да нет, нашенский. И по национальности вроде не из немцев. Настоящая его фамилия — Белогубов. Бухгалтер из Смоленска. Ненадежный народ эти бухгалтеры. Каждого сажать можно — или за растрату, или за измену Родине. Но не можем мы всех бухгалтеров посадить. Кто-то должен вести бухгалтерию? Вот Белогубова и упустили.
— Бывает. Ну, с этим Белогубовым, я думаю, без тебя разберутся. А вот на телеграф надо ехать сей момент.
Сотрудники Центрального телеграфа четвертый день существовали на валерьянке и валидоле. В столе у директора имелся всесторонне продуманный донос на парторга. Парторг переложил из сейфа в ящик стола браунинг с единственным патроном. Остальные телеграфцы позеленели, осунулись, ощущали себя арестантами, которых вот-вот отправят на гильотину. Еще сильнее перепугались орлы из охраны… Пока еще никого не уволили, никого не отдали под суд. От этой паузы возникла уверенность, что кара по строгости превзойдет самые панические ожидания.
Железнов направился разбираться с коллегами из охраны. А Пронин огорошил визитом товарища директора.
— Я член партии с 1914 года. Я работал с товарищем Красиным.
— Профессиональный революционер? — спросил Пронин так, как будто не читал биографию Николая Николаевича Павловского, включая все малоизвестные эпизоды из его дореволюционной жизни.
— Нет, я не прерывал работы учителя. Сеял разумное, доброе, вечное. Перед революцией был директором школы. Обучали рабочих грамоте, арифметике по трехлетней программе. А что? Получить более капитальное образование при царе было трудновато.
Пронин кивнул.
— А осенью 1917-го где вы были?
— Участвовал в революционных событиях. В Москве. Как видите, Зимнего не брал, — Павловский нервно улыбнулся. — Но в Москве было погорячее, чем в Петрограде.
— Это точно, — согласился Пронин. — Воевали с юнкерами?
— Можно сказать, что воевал. Агитировал
