Шпион против майора Пронина

точно. Не одними фиалками от нас пахнет. Как и от всего человечества, впрочем.
— Да! Но у вас есть будущее. Сталин насаждает веру в просвещение. Я верю, что через двадцать лет ваше общество будет менее жестоким, более разумным — как у Вольтера. Правда, соседи, вроде нас, могут помешать…
— Надеюсь, товарищ Крауз, вы все это говорите не для микрофонов, которые, как у вас говорят, установлены в СССР повсеместно. И не для чекиста-головореза, который сейчас с вами беседует…
— Вы чекист? Все-таки не ученый…
— Чекист. С первых недель образования ВЧК. С самим Дзержинским работал. И в ваше приятное общество меня привели служебные обязанности.
— Значит, Дитмар…
— Не знаю. Сомнительно. Доказано одно: он общался с подозрительными людьми. Никаких профессиональных или человеческих причин этого общения нет. Только диверсионные мотивы. Есть еще пара косвенных доказательств, но я считал арест Дитмара преждевременным. Начальство настояло, как водится. Я не буду вас расспрашивать о личной жизни Дитмара — что ел, с кем спал. Вы же не хотите стать шпионом поневоле? — Дитмар покачал головой. — У меня к вам всего один вопрос. Новый год был недавно, еще не стерся из памяти. Для вас это первый Новый год в России. Снежок, морозец. Скажите, в ту волшебную ночь вы не теряли Дитмара из виду?
— Да нет. — Крауз нервно пожал плечами. — Мы вместе были. Вечером поужинали здесь, в ресторане. А Новый год встречали во МХАТе, с актерами. Нас пригласил Борис Ливанов — ваш замечательный артист.
— О, да! Вы смотрели кинофильм «Дубровский»? Удивительный актер, талант. И всю ночь Дитмар был рядом с вами, не отлучался?
— Я не следил за ним. Конечно, он выходил, что называется, помыть руки. Но больше пяти минут не отсутствовал. Всю ночь я его лицезрел. Утром пьяные мы вернулись в гостиницу, отсыпались вот здесь, на постелях.
Телеграф в двух шагах от МХАТа. Мог ли Дитмар отлучиться не в мужскую комнату, а на Телеграф? Маловероятно. И можно ли доверять показаниям Крауза? Не исключено, что Крауз: а) вообще не откровенен и только притворяется другом Советского Союза; б) в новогоднюю ночь был пьян, и память его подводит; в) боится Дитмара.
— Отлучался помыть руки… — эхом повторил Пронин. — Спасибо вам, товарищ Крауз. Надеюсь, что это маленькое приключение не помешает вашей научной работе в СССР…
После «Центральной» Пронин заехал во МХАТ. Можно было бы пойти туда пешком: всего-то минут восемь прогулочным шагом. Но Пронин решил передвигаться на автомобиле, чтобы не искать Адама, когда «эмка» понадобится для дальнего разъезда.
— А могу я увидеть товарища Ливанова? — спросил Пронин у строгой очкастой служительницы, которая сидела за столиком, возле телефона.
— Бориса Николаевича Ливанова? А как вас, собственно говоря, представить?
— Просто театрал, поклонник таланта. А зовут меня майор Госбезопасности Иван Николаевич Пронин. — Пронин редко представлялся с титулом, но для Художественного театра сделал исключение: уж слишком грозно посверкивала очками эта женщина с собранными в пучок темно-рыжими волосами.
Служительница торопливо написала на листке адрес гримерной Ливанова — этаж, номер комнаты.
— Вам бы лучше со служебного входа, товарищ Пронин. Вы налево пройдите и там по лесенке. Да ступайте по ковру, что ж вы бочком-то жметесь.
В узком коридоре пахло краской и пудрой. Пронин постучал в белую дверь.
— Прошу! Прошу беспокоить на здоровье! — раздался могучий, раскатистый ноздревский голос.
Пронин вошел, Ливанов во всей красе поднялся ему навстречу.
— Меня зовут Пронин. Майор Пронин Иван Николаевич. Не листайте в памяти, мы не знакомы.
— Очень приятно познакомиться. Ливанов. — Актер широким решительным жестом протянул Пронину руку.
— Ваш давний поклонник. Видел вас еще в «Федоре Иоанновиче». А «Дубровского» расхваливаю всем, кто попадается под руку.
— Князь Шаховской в «Федоре» — мой мхатовский дебют! Да вы садитесь вот сюда, в самое удобное кресло. Кресло у меня генеральское. А вы ведь из тех майоров, которые приравнены к генералам? Так? Про меня говорят — «Мощная лепка характеров! Острота идейных трактовок!». Когда хвалят — это приятно, хотя утомительно. Я вот смотрю на вас и не могу понять — вы по театральному делу или по какому-нибудь политическому?
— Боюсь, что по скучному и политическому. Вам знакомы два немца — Дитмар и Крауз?
— Среди моих друзей таких нет. Если вы о случайном знакомстве — я, пожалуй, не припомню фамилий. Профессиональная болезнь: память вся, хоть и натренирована, но вдрызг истрачена на роли!
— В этом месяце, в самом его начале, на новогоднем празднике…
— Да! — вскричал Ливанов знаменитым баритоном.