…В аэропорту Нью-Йорка совершает посадку трансатлантический лайнер. Все пассажиры мертвы, и единственное, что царит на борту, — это Тьма. В дальнейшем пассажиры оживают, только это уже не люди, а исчадия ада, беспощадные зомби — жуткий кровожадный и кровососущий вирус в человеческом обличье, уничтожающий все живое…Борьба со Злом будет страшной и непримиримой, книга полна откровенного ужаса, и в то же время это очень человеческая история, рисующая отважных и сопротивляющихся людей в самой отчаянной ситуации — перед лицом всепланетной гибели.
Авторы: Гильермо дель Торо, Чак Хоган
образом.
Нацистский офицер механически стрелял человеку в затылок, ударом ноги сталкивал в пылающую яму и переходил к следующему, с каждым шагом приближаясь к Сетракяну. И тут воля Авраама дала слабину. Он ощутил тошноту — не от запахов, не оттого, что видел, а от внезапного осознания, что в сердце его больше нет Бога. Там осталась только эта пылающая яма.
Юноша зарыдал. Он плакал, скорбя о себе и о потере веры, и тут в его затылок уперся ствол «Люгера».
Еще один хищный рот, прильнувший к его шее…
Внезапно Авраам услышал выстрелы. На другой стороне плаца рабочая команда заключенных захватила наблюдательные вышки и теперь продвигалась по лагерю, убивая всех, кто носил форму.
Офицера за его спиной как ветром сдуло. Сетракян остался на краю пылающей ямы. Поляк, стоявший на коленях рядом, поднялся и побежал. Вот тут сила и воля вернулись в тело Сетракяна. Прижав к груди искалеченные руки, он тоже поднялся и побежал, голый, к замаскированному зелеными насаждениями забору из колючей проволоки.
Вокруг гремели выстрелы. Охранники и заключенные убивали друг друга, падали, захлебываясь кровью. Дым поднимался теперь не только из ямы — пожары пылали по всему лагерю. Авраам добежал до забора и каким-то образом, с помощью рук неизвестных ему людей, сумел сделать то, в чем ему не могли помочь его собственные руки, переломанные Монстром: забрался на забор, а потом свалился с другой стороны.
Некоторое время он лежал на земле, винтовочные и автоматные пули вонзались в грязь совсем рядом, и вновь чьи-то руки помогли ему подняться.
Нескольких его невидимых помощников изрешетили очереди, а Сетракян все бежал, бежал, бежал… Вдруг он понял, что опять рыдает в голос. Он плакал, потому что в отсутствие Бога — нашел Человека. Человек убивал человека, но человек и помогал человеку, и никто не знал никого в лицо…
Бич — и благословение.
Бич или благословение.
Вопрос выбора.
Авраам сумел пробежать много километров, хотя срочно переброшенные к лагерю австрийские подразделения взяли его в плотное кольцо. Он изорвал ноги в клочья о камни, однако ничто не могло остановить его, раз уж он вырвался на свободу. И когда Авраам наконец-то добрался до леса и упал в темноте, прячась в ночи, он понял, что у него в жизни осталась только одна цель.
Сетракян поерзал, пытаясь поудобнее устроиться на жесткой скамье камеры временного содержания. Он просидел тут всю ночь в окружении воров, пьяниц и извращенцев. Долгое ожидание дало ему возможность поразмыслить о сцене, которую он устроил около морга, и прийти к выводу, что он, Сетракян, упустил свой лучший шанс объяснить происходящее федеральному ведомству, борющемуся с распространением заболеваний, — во всяком случае, ведомству в лице доктора Гудуэдера.
Разумеется, он вел себя как безумный старик. Может, у него действительно стало плохо с головой? Может быть, годы ожидания, все это время, проведенное на грани между ужасом и надеждой, действительно сделало свое черное дело?
Неизбежная составная часть старости — это постоянная проверка себя. Проверка того, что связь с реальностью не утеряна. Что ты — это по-прежнему ты.
Но нет. К голове никаких претензий быть не могло. Сетракян оставался в здравом уме и трезвой памяти. Упрекнуть себя он мог лишь в том, что поддался отчаянию. Отчаяние просто сводило его с ума. Он сидел в камере полицейского участка в центре Манхэттена, тогда как вокруг него…
Ну прояви же смекалку, старый дурак. Найти способ выбраться отсюда. Тебе удавалось выбираться из куда более худших мест.
Сетракян снова вспомнил сцену, свидетелем которой он стал, когда его регистрировали в участке. Дежурный офицер спросил у него имя, фамилию, адрес, объяснил суть предъявленных обвинений — «нарушение общественного спокойствия, преступное нарушение режимной территории», — дал подписать бумагу о сохранении за Сетракяном трости («Для меня эта вещь очень дорога», — объяснил он сержанту) и сердечных пилюль, и тут в участок привели мексиканского парня лет восемнадцати-девятнадцати. Его руки были скованы за спиной наручниками. Парню, похоже, досталось: исцарапанное лицо, порванная рубашка…
Внимание Сетракяна привлекли обгорелые дыры на брюках и рубашке.
— Это все чушь собачья, чел, — говорил парень. Он шел, откинувшись назад, потому что его руки были скованы очень крепко, и патрульным приходилось подталкивать его. — Тот puto
просто псих. Loco.
Бегал
