Штык

только быстро-быстро перебирать конечностями до того момента, как впереди покажутся такие знакомые, можно сказать родные, ряды колючей проволоки, натянутой на бетонные столбы выше человеческого роста, и бетонная коробка блокпоста с неизменным часовым на пулеметной вышке.
— Мой генерал, — вывел его из задумчивой полудремы Буль. — Двадцать минут прошло.
Штык открыл глаза, оценил готовых к выходу «бойцов» и, ощущая странный стыд, с трудом поднялся на ноги.
Впервые за всю его карьеру его собственные «солдаты» не отлынивали от службы, а были готовы выполнять все указания лучше самого командира.
— Флягу водой наполнили? — сварливо спросил Штык. — Или опять по два раза напоминать надо?
— Налили, товарищ генерал, — отозвался Хомяк, демонстрируя мокрую после окунания в ручей флягу.
— Тогда всем еще раз как следует напиться, и выдвигаемся.
Ручей был довольно глубок, воды в нем было примерно по колено, и когда Штык наклонился, чтобы зачерпнуть воды, вдоль самого дна скользнула длинная тень. От неожиданности Штык резко выпрямился, и в тот же миг над водной поверхностью приподнялась пасть размером с две ладони, сплошь усыпанная мелкими коническими, скошенными в сторону глотки зубами.
Шокированный «генерал» еще толком не понял, что произошло, а Буль уже сорвал с плеча автомат и с криком «рыба!!» влепил две пули туда, где под водой мелькнула двухметровая тень. Два мощных хлопка покатились куда-то меж деревьями гулким эхом.
— Отставить стрельбу! — скомандовал Штык.
— Все равно не попал, — разочарованно буркнул Буль.

Ждать начала линьки пришлось еще почти два полных Дня, прежде чем деревья начали сбрасывать кору. За это время мародеры восстановили силы и более-менее подлечили раны. С момента схватки со снорками в отряде больше не было ни одной стычки, чего небезосновательно опасался Киргиз. К его удивлению, опасность сплотила людей, даже изначально друг друга невзлюбивших.
Вокруг лагеря все было спокойно, мутантов поблизости не наблюдалось, и только ночью постоянный треск не давал нормально спать, а к моменту начала линьки раздававшиеся отовсюду звуки стали походить на канонаду.
Тощий снова включил свой плеер и, слушая музыку, с едва заметной ухмылкой поглядывал на остальных. Особенно его радовало, когда недалеко ворочался, пытаясь уснуть, Халиф и бормотал: «Когда уже закончится этот тара-рам? Чтоб его „трамплин“ подкинул!» Получив свою порцию злорадного удовольствия, Тощий отворачивался, включал погромче музыку и спокойно засыпал.
На вторую ночь деревья начали сбрасывать кору. Грохот стоял такой, что никому, даже Тощему с его плеером, не удалось сомкнуть глаз. Мародерам еще ни разу не приходилось видеть, как линяют деревья. Зрелище было завораживающим, правда, в деталях это действо удалось рассмотреть лишь при свете дня, но ночью это выглядело намного эффектнее.
Разлом коры начинался снизу, от корней. Трещина появлялась с громким хлопком и бледным свечением — под старой корой находилась новая, свежая, которая флюоресцировала, источая призрачный зеленоватый свет. Остановившись на мгновение, словно собираясь с силами, разлом с треском устремлялся вверх, пробегая по стволу бледно-зеленой молнией, и вскоре достигал верхушки. После чего дерево на какое-то время замирало, а затем словно вздрагивало, его кора разламывалась на две части и, сдирая по пути покрытие с сучков и веток, падала на землю, раскалываясь при этом на куски. Казалось, что, полностью освободившись от старой «кожи», обновленное дерево словно распускалось одним большим цветком и начинало светиться еще сильнее. С его веток сухим шуршащим дождем сыпались остатки коры.
Мародеры завороженно наблюдали за происходящим, и на лицах большинства из них читался неподдельный восторг, как у детей, любующихся праздничным фейерверком.
— Они как бабочки, вылупляющиеся из коконов, — произнес кто-то.
— Точно, — подтвердил другой. — Охренеть!
Красивее всех смотрелись самые большие деревья. Когда разлом бежал по их стволам, можно было подумать, что зеленоватая молния устремляется прямо в темное ночное небо, а сбросив кору, эти древесные гиганты горделиво высились, раскачивая ветвями и наслаждаясь обретенной свободой.
Вскоре на опушке, да и в самом лесу стало светло, будто наступил рассвет, хотя до него было еще далеко. Спрятавшиеся под деревьями гравитационные аномалии, переливались в этом бледном свете и поблескивали перламутром, внося в общую картину свою лепту. Куски коры попадали на них и разлетались щепками или отшвыривались в стороны, чтобы