Штык

да и все раздражение как рукой сняло. Сам он виноват не меньше подчиненного: надо было сразу объяснить «рядовому», что так оружие бросать нельзя. Но желание хоть немного смыть грязь и пот вытеснило в тот момент все другие мысли. А еще где-то совсем рядом, в траве, бродили собаки-мутанты. И ни малейшего желания «знакомиться» с ними поближе у Штыка не возникало. Возвращаться по своим следам представлялось теперь слишком опасным. Там, где они пересекли остатки асфальтовой дороги, густая трава очень близко подходила к их маршруту, и если возле колодца Штык еще мог успеть открыть огонь по нападающим мутантам, то при внезапной атаке из бурьяна шансы на сопротивление приближались к нулю. Самое же забавное заключалось в том, что вернись они, набрав воды, сразу назад, вполне возможно, уже стали бы обедом для диких тварей.
Мысленно прикинув схему движения, Штык про себя даже усмехнулся. По всему выходило, что сейчас им следовало добраться до трехэтажного здания, подняться повыше да посмотреть на местность сверху. Собак скорее всего будет хорошо видно в траве. И тогда уже можно принимать решение о возвращении к Булю.
Если раньше желание проверить местную «высотку» было почти безотчетным, то теперь для такой экскурсии появилась неоспоримая, практически «железобетонная» причина. Штык показал Хомяку пальцем в сторону трехэтажного здания, подтвердил свой молчаливый приказ крепким пинком, дождался, пока «солдат» отойдет на десяток метров, и, оглядываясь на каждом шагу, медленно побрел следом.
Боль во всем теле уже стала настолько привычной, что он ее почти не замечал. Но двигаться становилось все труднее, все больше хотелось объявить привал и хотя бы минут пять отдохнуть. Судя по нервным, дерганным движениям Хомяка, «солдат» тоже был далеко не в лучшей форме.
Потеря автомата несколько обескуражила Штыка, но он быстро восстановил душевное равновесие, убедив себя, что стрелок из Хомяка все равно был никудышный. Да и оставаться в Зоне он рассчитывал не далее, чем до завтрашнего вечера. Ведь за ночь они вполне сумеют восстановиться, а утром пойдут прямо по дороге, в худшем случае обходя крупные аномалии по лесу. Даже по самым смелым прикидкам, до Периметра не могло быть больше пятнадцати километров. А это значило, что уже завтра к вечеру они наконец покинут это мрачное место.
За каких-то десять минут они миновали еще четыре дома, мрачно глазеющих на редких посетителей черными провалами окон, обошли два заросших сорняками и ничем не примечательных с виду участка и вскоре уже шагали между низкорослыми деревьями, окружившими трехэтажное строение. Хомяк остановился перед дырой в кирпичном заборе, затравленно оглянулся на Штыка, зачем-то протер рукавом выступающий из полуразрушенной стенки кирпич и нырнул в пролом.
Штык еще немного задержался, осматривая ближайшие травяные заросли, но, не обнаружив ничего подозрительного, подошел к забору, осторожно перешагнул через собачий череп и оказался прямо перед полуметровой дырой в плотной кирпичной кладке. Хомяка по ту сторону забора уже не наблюдалось. Штык вполголоса выругался, мысленно давая себе зарок в ближайшее время объяснить тупому солдату, что без команды далеко от командира отходить нельзя.
Осторожно пробравшись между выступающими кирпичами, Штык оказался внутри огороженного пространства, значительную часть которого занимали трехэтажное здание. Длинная череда боксов с открытыми настежь воротами. Первое, что бросилось в глаза, — пара бульдозеров, стоящих на небольшом расстоянии друг от друга и покрытых сплошным слоем ржавчины. Чудь дальше была видна сеялка, а между забором и зданием лежал на боку длинный прицеп. Справа от пролома, недалеко от забора, обзор загораживала небольшая электроподстанция из красного кирпича. Судя по всему, Хомяк завернул именно за нее, так как больше «спрятаться» за такой короткий срок было просто негде.
— Хомяк! — позвал Штык, прислушался и выглянул через пролом в заборе наружу.
Ему показалось, что возле дальнего дома что-то мелькнуло среди кустов, но движение больше не повторялось, и, немного помедлив, Штык сделал несколько шагов в глубь двора. Он никак не мог заставить себя перестать обращать внимание на каждое неясное движение. Вся логика существования в столь опасном месте, как Зона, требовала учитывать каждый подозрительный момент. Но после двух суток постоянного нервного напряжения любая ерунда вдруг начинала обретать совершенно гротескные черты. Внутри возрастала уверенность, что каждый заброшенный дом, даже обложенный со всех сторон аномалиями, непременно стал пристанищем для мутировавших хищников. Что каждое пустое окно непременно смотрело в затылок красными, зелеными