В романе удивительным образом переплетаются вымысел и реальность — по тундре бродят мамонты, кочуют и охотятся зверолюди, раздаются выстрелы и совершаются ужасные находки — причудливый мир, в котором истина где-то рядом.Книга доктора философских наук и известного писателя А.Буровского написана на материалах из историко-археологического и энтографического опыта автора.
Авторы: Буровский Андрей Михайлович
мы сюда… сколько же дней назад? Мы сразу вышли на кочевье.
– Случайно?
– Нет, мы его с прошлого года знаем.
– Что здесь делали в прошлом году?
– Раскопки вели.
– Дальше!
– Ну что «дальше»? Стоял туман, в тумане подошли к их лагерю, залегли в распадке. А они из лагеря ушли.
– Все?
– Нет, оставили одного.
– Они – это люди Чижикова?
Ленькин страшно удивился.
– Нет, что вы… Это мы – люди Чижикова. Нас так и называют – «чижики»…
– А они – это кто? Чей лагерь вы брали, а?!
– Они… ну, Михалыч, его люди…
– Та-ак… А почему ты, как очнулся, сразу спрашивать: «где Михалыч, да где Михалыч»?! Приставал тут ко всем со своим Михалычем, сил нет!
– Я не приставал… Я думал…
– Что ты думал?!
– Что меня люди Михалыча украли…
– Что сделали?!
– Ну, это… Я стоял, меня раз! – Ленькин сделал выразительный сгребающий жест обеими руками.
– Думал, от Михалыча подошли?
– Ну да…
– А дальше что было?
– Что? Ну, очнулся…
– Что было, когда лагерь захватили! Вы почему на связь не вышли?!
– А потому, что у нас рацию украли. Тот парень, которого мы взяли, он рацию стащил.
И тут глаза у Ленькина расширились так, что в каждый могла въехать телега.
– Вот же он! Тот, кто сбежал, кто Юрку убил! – По апатичной физиономии Ленькина не без труда расползалось выражение ярости. – Отвечай, куда дел Вовку Акулова?!
Ленькин даже попытался кинуться на Мишу, но был удержан Фомой и Гариком. Красножопов откровенно ухмылялся. А что? Он классно прокачал языка, получил картину происшедшего. Кстати, подтвердился рассказ Миши, и это тоже хорошо. Получается, что он, Красножопов, правильно не велел резать парня. Он, Миша, и правда никакой не враг, а просто идеалист и болван. Ничего, обтешется, научится и людей резать, и идти с конторой до конца! Еще будет полезным, животное!
И Красножопов благосклонно покивал Мише.
– Куда Вовку дел?! – не успокаивался Ленькин. – Чего стоите?! Берите его, пусть расскажет!
– Тише, тише, – успокоил его Красножопов. – Он уже все рассказал. Имей в виду, это наш человек. И вот что, Витя… Ты бы лучше пошел сейчас к своим… У вас после Акулова кто главный?
– Саша Ермолов.
– Ну вот к нему и подойди. Вы, я вижу, эту хибару никак взять не можете. Давно штурмуете?
– Мы не штурмуем… А пули их там не берут, стены толстые.
– От неумения и не берут. От вашего неумения. Да ладно, значит, объясни своим, помощь идет.
Не прошло и получаса, как жизнь пошла совсем другая. Боевики старательно лежали, по уставу: раскинув ноги и положив карабин так, чтобы стрелять с положения «упор лежа». Боевики работали, как и положено, не задавая вопросов. Вместо непрофессиональной пальбы вразнобой по зимовью они стреляли точно и красиво, заставляя сотрясаться стены. Прошивать стены насквозь вроде не получалось, но и в бойницы все же залетало, и однажды кто-то зашелся криком внутри, а боевики захохотали. Шла налаженная, четкая стрельба, в которой все знали, что делать.
Красножопов проходил между лежащими и стреляющими, порой поднимался в полный рост. Он слишком презирал их всех – и этих смешных штафирок в зимовье, вообразивших про себя чего-то там, и таких же дураков Чижикова, до седых волос занимающихся раскопками и прочей бабской чепухой. «Чижики» они, придумать же!
Презирал, впрочем, и японцев, которые сидели себе дома, доллары только что не жевали, а понесло их, дураков, куда-то. Презирал своих боевиков, скотину, карабинное мясо, тоже дураки, дохнущие не за себя, а за тех, кто им приказывает.
Крагов, улыбаясь, рассказывал Мише, что он сделает с его друзьями, когда войдет в зимовье.
– Скажи лучше, сколько времени провозимся? Как думаешь? – Красножопов сам не выдержал, заулыбался в ответ, но Крагова от Миши отвлекал. Этих двух он не презирал – Крагова как человека своего круга, Мишу как сосунка, подлежащего перевоспитанию.
– Часа два, думаю, протянут.
Крагов был подтянут, деловит. И Красножопов согласно кивнул своему любимому помощнику.
…Антону Козлову повезло, – простуда у него быстро прошла. Помог то ли бициллин, то ли собственный могучий организм. Стоило выспаться, поесть, и уже днем тридцатого он смог встать и развести костер. Снег стаивал. Ставили лагерь в снежной пустыне, в болезненно-ярком сверкании свежего снега. Теперь тундра была пестрая, в ней буро-рыжая поверхность земли, стальные оттенки ягеля перемежались с грязно-белым снегом.
Кашель не прошел, но уже не так разрывал
