В романе удивительным образом переплетаются вымысел и реальность — по тундре бродят мамонты, кочуют и охотятся зверолюди, раздаются выстрелы и совершаются ужасные находки — причудливый мир, в котором истина где-то рядом.Книга доктора философских наук и известного писателя А.Буровского написана на материалах из историко-археологического и энтографического опыта автора.
Авторы: Буровский Андрей Михайлович
«чижики»?
– Что есть, то и будем докладывать…
– А что хорошего? Шеф морковки даст.
– Не, он ибун-травы нарвет.
– Да будет вам! Напортачили мы, мужики.
– А чо напортачили?! Что мы не так сделали?!
– Что?! А что смылись они.
Таковы были первые осмысленные слова, услышанные Михаилом. Начал, кажется, молодой Санек, остальные подхватили.
– Найдем… «Чижики» мы или нет?!
– По снегу далеко не протопают!
– А может, и делать ничего не надо? Ка-ак грянет под тридцать! – раздавались голоса.
– Слышь, ты, говори, куда все пошли! И когда будут! – обратился к Мише старший Санька.
– Тихо вы! – Вовка прикрикнул всерьез, и банда примолкла, обиженно ворча, как выгоняемые из избы собаки. Движения у всех стали раскованнее, но и менее точными, лица красными, и что-то наверняка происходило с мозгами. Но Вовка сохранял ясность мышления.
И трудно было представить себе, какое удовольствие доставили Мише все эти вопли, требования его первого охранника – Саньки. Миша еле сдерживался, чтобы широко, во весь рот не улыбнуться. Значит, его друзья живы! Значит, эти разбойники понятия не имеют, куда ушли все!
Наверное, на лагерь вышли после начала снегопада. К нему подкрались незаметно – в этом шорохе, движении, шелесте. Но теперь куда ушли остальные, они не знают. И не узнают никогда!
Миша не мог не почувствовать быстрый приступ острого презрения. Нет, это не профессионалы. Это далеко не профессионалы! Их и просчитать, и расколоть может каждый!
Но вот чего никак не учел Миша, так это своего лица. Открытого, честного, отражающего все, что у него на душе. Трудно сказать, что именно прочитал на этом лице Вовка. Вряд ли непосредственно мысли. Но, должно быть, мелькнули на нем и торжество, и чувство превосходства, и облегчение. Или что-то более смутное. Но во всяком случае такое, что Вовка счел нужным шагнуть к нему.
– Тебя как зовут, зёма?
– Мишей.
Одно из правил поведения на допросах – не врать, когда в этом нет необходимости.
– Ну и зачем же ты так плохо поступаешь, зёма, а? Зачем ты с нехорошими людьми связался, а?
Вовка пытался говорить с кавказским акцентом, и эти «а» на концах фраз должны были изображать особенности кавказской речи. Это он, наверное, так шутил. Акцент, правда, получался не армянский и не чеченский, а скорее русско-подзаборный, но он уж старался, как мог.
– Я не вязался… У меня Михалыч шефом был, с первой экспедиции. А мой брат – его первый ученик, первый в кружке.
– Ну вот теперь и лежи связанный. Вы зачем в наши места влезаете? Мы вас звали? А?! Спрашиваю, мы вас сюда звали?!
Вовка уже начинал так называемое «толковище» – это когда подонок начинает накручивать самого себя, распалять, впадать в истерику. Нельзя же вот так, без всякой причины, броситься на человека, бить его ногами или резать ножом. Уголовный распаляет себя, убеждает в своей правоте, в том, что другой – это редкостный гад и мерзавец, впадает в боевое бешенство и уже в невменяемом состоянии пинает ногами в промежность, всаживает нож под ребро, вытыкает пальцами глаза, откусывает уши и носы.
– Не-е… Меня сюда Михалыч звал. – Миша честно пытался выглядеть идиотом. Играть он не умел, получался страшный перебор. Но видно было – ему верили.
– Ну и что вы здесь искали? А?! Мамонтов вы здесь искали?! А зачем они вам, мамонты?! Михалычу нужны наши мамонты, да?! А что он понимает в мамонтах?! Что понимает, спрашиваю?! Ты мне правду говори, гад! Куда они все пошли? А?! Куда, спрашиваю, попердохали?!
– Сам знаешь. Мамонтов искать.
– Куда? Спрашиваю? Пошли?! Куда они пошли, говорю! Или тебе глаз вынуть, а?! Заслужил, гад! Вынуть, спрашиваю, глаз?! А?! Вынуть?!
– Они по Коттуяху пошли… Должны быть завтра к вечеру…
– Врешь! Не по Коттуяху! Они по Исвиркету двинулись! Знаю я, куда тут все ходят, знаю! Понял, гад?! Знаю!
Акулов извивался в пароксизме обезьяньей злобности. Поджались, превратились в узенькую ленту губы, безумно пучились стянутые яростью глаза-щелочки, прыгали мускулы щек. Даже кожа на лбу перекатывалась вверх-вниз. Со страху Мише показалось, что и уши у Акулова шевелятся вращательными движениями и что из одного уха даже валит прерывистая струйка дыма. Вот так, беспомощному, связанному, Акулова можно было бы и испугаться.
Он вел себя разумно, целесообразно – по пониманию и духу своему. Визг, туша, нависшая над лежащим. Пинок в бок, чтобы совсем дожать.
Миша тоже вел себя разумно: завизжал, попытался отползти.
– По Коттуяху! Я же говорю, по Коттуяху!
– По Коттуяху? Это точно? Думай, гад! Последний раз думай, гад! Если с другой стороны придут, первая тебе
