Главная героиня, в поисках клада, попадает в таинственный и загадочный мир Сибирской тайги. Оставшись наедине с природой, ей приходится подчиниться законам тайги и отказаться от условностей цивилизации.
Авторы: Буровский Андрей Михайлович
Знамя выше! Тесней сомкнуть ряды!
Штурмовые отряды шагают широким уверенным шагом.
Товарищи, расстерянные народным
фронтом и реакционерами,
Шагают в духе в наших рядах с нами!
Дорогу коричневым батальонам!
Дорогу штурмовикам!
И видят в свастике уже миллионы
День, когда им будут даны свобода и хлеб!
В последний раз звучит для нас тревога.
В последний раз стоим мы здесь в готовности.
И реют гитлеровские знамена над всеми улицами,
Рабство продлится уже недолго!
Как видит читатель, песни коричневых похожи как две капли воды на песни красных, не различить.
(Здесь и далее все примечания авт.)>
Допев Хорста Весселя до конца, Михалыч заорал еще что-то столь же маршевое, но уже все-таки по-русски:
Мы идем железными рядами,
На восходе солнечных лучей,
Мы идем на бой с большевиками,
За свободу Родины своей!
И эта песня многое что видела, и в ней даже был намек, что именно:
Мы идем вдоль огненных пожарищ,
По развалинам родной страны,
Приходи и ты в наш полк, товарищ,
Если любишь Родину, как мы!
Михалыч ревел, как власовец, поднимающий в атаку полк на коммунистов:
Ну так марш железными рядами!
За нашу Родину, за наш народ!
Только вера двигает горами,
Только смелость города берет!
Для полуграмотных совков эта песня была примерно то же, что русский «Хорст Вессель», а на самом деле в вермахте, мягко говоря, не приветствовали тех, кто склонен был петь эту песню. И если подумать, ясно, почему:
Мы идем, над нами флаг трехцветный,
Льется песня по родным полям,
Наш мотив подхватывают ветры,
И несут к московским куполам!
Хоть убейте, но ни в припеве, ни в этом тексте никак невозможно отыскать ни миллиграмма национал-социалистической идейности! И не отыскивали этой идейности следователи гестапо и делали организационные выводы не хуже следователей НКВД.
— Ленка, пошли мыться!
Михалыч сиял, как начищенный пятак, Лена отвечала такой же радостной улыбкой. Аполлинария кричала что-то на детском языке и махала ручками на папу. Лена отправилась в баньку, и оттуда доносилось уже не пение, а уханье и плеск воды.
Наступала ночь, тьма заливала расщелину между холмами, где приютился поселок; только на вершинах ровно-ровно, по линеечке, все сияло в солнечных лучах. Наконец-то заснули Мишка и даже уставшая, возбужденная Аполлинария. Заткнулся чисто вымытый, осипший, что-то уже слопавший Михалыч. За рекой, совсем близко, громко ухала сова, кто-то кричал тревожно и маняще.
Темнело небо, высыпали звезды — мерцающие, южные, тревожные. Снопы света падали из окон, прямо на синие метелки цветов, в палисадник.
Ночная бабочка с мохнатым толстым брюшком зависала у цветка, бешено лупила крылышками, удерживая у цветка толстое мохнатое тельце. Днем к этому цветку сновали пчелы, а к пчелам протягивала ручки Аполлинария. Ночная бабочка зависала надолго, тянула к сердцу цветка свой длинный тонкий хоботок.
Неузнаваемый Михалыч между самогоном и салатом тихим голосом рассказывал, как в детстве на Украине, в пригородах Киева, видел много таких бабочек, в том числе «мертвую голову».
— С кем шли, куда, к каким знакомым — не помню. И спросить больше не у кого. Помню Днепр. Днепр широкий, как раз был июнь, он разлился. Звезды в нем отражались. А по ту сторону Днепра
