просветы, и сквозь шум летнего леса и приглушенные разговоры попутчиков стал отчетливо слышен странный многоголосый гул. По мере приближения к опушке, он все усиливался и множился, напоминая звуки сотен работающих моторов. И это были именно они. Выйдя из леса, растянувшаяся цепочка военных попала на небольшую поляну, которую с севера на юг пересекала проселочная дорога. На ней практически вплотную друг за другом стояли автомашины. Судя по всему, стояли они довольно давно, так как некоторые водители вылезли из кабин и курили, правда, не глуша двигатели. Колонна техники, голова и хвост которой терялись за поворотами лесной дороги, растянулась как минимум на километр.
Капитан вел их вдоль бесконечного ряда бензовозов, ремонтных летучек и просто бортовых грузовиков, заваленных каким-то снаряжением, направляясь туда же, куда и все эти машины. Но после поворота пути людей и техники разделились, голова автомобильной змеи свернула направо, на боковую дорогу, а пешее воинство продолжило путь в лесном одиночестве. Минут через пятнадцать неспешного шага лес оборвался, и перед взглядом открылось удивительное зрелище. Впереди был огромный палаточный лагерь. Скорее даже город. Сотни или даже тысячи палаток заполонили весь окружающий пейзаж. Здесь были свои широкие проспекты и узкие улочки, отделяющие четкие квадраты палаточных кварталов друг от друга. Мишка готов был поклясться, что здесь легко могла разместиться как минимум стрелковая дивизия, если не больше. И не просто разместиться, к окраинам городка примыкали бескрайние площадки, со всевозможными спортивными снарядами, препятствиями, беговыми дорожками, лабиринтами колючей проволоки и какими-то руинами. В отдалении были слышны приглушенные хлопки, отчетливо напоминающие винтовочные выстрелы. Лагерь буквально кишел людьми, снующими поодиночке и большими группами во всех возможных направлениях. Кто-то куда-то бежал, кто-то что-то грузил, кто-то с кем-то ругался, кто-то просто спокойно шел по своим делам. Над всем этим благолепием разносился сногсшибательный аромат из смеси свежего борща, солдатской каши, бензина и соляры вперемешку с пороховыми газами. Михаил, конечно, бывал в полевых лагерях, но подобного размаха ему видеть не доводилось ни разу. Судя по всему, он был не одинок в своих ощущениях.
— Мать… Сколько ж тут народу?! — задал вслух мучивший всех вопрос стоявший рядом капитан-танкист.
Мишка чуть внимательней присмотрелся к нему. Цыган! Чистокровный. Высокий, с узкой талией и широченными плечами, из-под фуражки выбивались непокорные густые черные, как смоль, волосы. За спиной помимо тощего вещмешка небрежно висит гитара в самодельном брезентовом чехле. На груди сверкает новенький орден Красной Звезды. Во всем облике, в плавных и расчетливых движениях, чувствуется уверенность и … удаль. Монументальный мужик. Сразу видно, что в армии человек не случайный. Да и вообще, Михаил про себя отметил, что попутчики все были как на подбор, тертые и битые жизнью, еще довольно молодые, но уж точно не резервисты и не зеленые новобранцы, только что выпустившиеся из училищ. Чуть ли не каждый второй был награжден либо медалью, либо орденом. У всех звания от старшего лейтенанта до майора. Было в группе и несколько сержантов и старшин, по виду которых можно было уверенно сказать, что в армии они служат чуть ли не дольше, чем он сам. Мишка даже почувствовал некоторую внутреннюю неуверенность, от осознания того, что на их фоне он и есть зеленый курсант, который за всю жизнь ни кем и ни чем не командовал, а лишь был «мальчиком-посыльным» в высоких штабах.
Уже поздно вечером, сидя в одиночестве в палатке, которой суждено было стать его домом на ближайшие три месяца, Мишка пытался осознать, что именно с ним произошло сегодня. Как он, Михаил Степанович Мареев, буквально пару часов назад превратился из бравого капитана-танкиста, бывшего порученцем у самого начальника АБТУ, в курсанта первого огневого взвода второй батареи первого учебного дивизиона самоходной артиллерии? Сегодня днем он сменил новенькую командирскую гимнастерку на безликую полевую форму, видавшую лучшие времена. Место капитанской шпалы в петлицах занимала буква «К», а единственным указанием на то, что он когда-то был командиром, была скромная нарукавная нашивка из двух угольников, в обычной жизни говорящих о том, что их носитель является лейтенантом. Причем такие знаки нацепили на всех, невзирая на звания. А вот старшины и сержанты были без них. Народ, прибывший вместе с ним, пребывал в совершеннейшем обалдении от происходящего и, видимо, по этой причине не выражал открытого недовольства. Они стоически перенесли запрет на ношение курсантами орденов и медалей. Пережили и принудительный
