синод одновременно признали единственно верным. Ему же — комиссару, была отведена роль карающего меча и глашатая новой веры, современного инквизитора и муршида в одном лице. Именно такие люди в средневековой Европе отправляли на костер тысячи грешников, которых так или иначе заподозрили в ереси. Они не были ни кровожадными убийцами, ни извращенцами, ни сумасшедшими. Каждый раз, отправляя в огонь новую жертву, они были абсолютно убеждены в том, что делают это во славу божию, их руку направляет длань господня, а мучительная смерть еретиков есть благо для всего человечества. Я уверен в том, что даже спустя столетия вдумчивого поджаривания на самой раскаленной в аду сковородке, отплевываясь от затекающего в рот шипящего масла, заботливо подливаемого дьяволом, они так и не поняли, в чем их вина и где их ошибка. Новоиспеченный генерал-полковник был из тех людей, которые распознают всего два цвета — черный и белый. Он сознательно вытравливал из себя понимание того, что абсолютное большинство людей окрас имеют грязно-серый, не являясь ни ангелами, ни демонами. Не хотел он этого понимать.
Впрочем, его деловые качества сомнению не подлежали. Он был хорошим организатором, толковым пропагандистом и отличным контролером. Ничто не могло скрыться от его всепроникающего взора. Махровые аферисты, лоботрясы, лентяи, а иногда и настоящие саботажники, буквально падали в обморок от одного его взгляда, начиная каяться во всех грехах, как своих так и чужих. Ко всему прочему, он обладал воистину громадной работоспособностью и трудолюбием. Короче говоря, если нужно было разобраться в том, что за безобразия творятся в интересном вам месте, лучшего ревизора найти было трудно. Его невозможно подкупить, нельзя разжалобить и уговорить. Ему ничего не нужно самому — только результат. Эти его качества мне были нужны позарез, и за их рациональное использование стоило побороться.
— Лев Захарович. Давайте поговорим с вами начистоту. Хочу сразу расставить все знаки препинания, во избежание дальнейшего непонимания. Вы не против?
Дождавшись едва заметного кивка, я продолжил:
— Для вас не секрет мое отношение лично к вам, равно как и я прекрасно осведомлен о вашем мнении обо мне. Но мы с вами не институтки, чтобы поддаваться чувствам. Мы не выбирали место службы и сослуживцев. Хотим мы того или нет, но нам придется работать вместе. Причем работать долго…
— Я бы на вашем месте столь уверенно об этом не заявлял. — с некоторой иронией в голосе произнес комиссар.
— О, да. Боюсь, вы можете потребоваться товарищу Сталину в любой момент, где-нибудь на другой должности. — скромно проговорил я. — Не скрою, что буду сожалеть об этом…
— Ваша ирония неуместна!
— Да, да. Не будем о грустном! И все же, я хочу быть уверенным в том, что вы до конца осознаете, как именно изменился ваш статус. С момента назначения членом военного совета Белорусского военного округа вы перестали быть контролером и превратились в контролируемого. Теперь не вы даете оценку окружающим, наоборот, теперь вас оценивают за то, как вы сумели организовать процесс. Вы больше не сторонний наблюдатель, а тот, кто вместе с командующим несет всю полноту ответственности за действия подчиненных. И командующий, и высшее руководство будут спрашивать за результат именно с вас. Вы это понимаете?
Мехлис был в ярости. Никто, даже Сталин, не смел разговаривать с ним подобным образом! Чудовищным усилием воли он успокоился настолько, что смог произнести несколько слов:
— Это оскорбительно…
— Да, это так. — я резко прервал начавшуюся бурю. — Это оскорбительно! Это оскорбительно, с руководящей работы в Москве спуститься на грешную землю Белоруссии…
Лев Захарович буквально онемел от моей интерпретации его назначения.
— Да как вы смеете?!? Я готов служить партии и ее вождю — товарищу Сталину, там, где мне прикажут!!! Я готов выполнить любой приказ Родины!!!
— А кто в этом сомневается-то? Я лишь желал убедиться в том, что приказ Родины вы поняли ПРАВИЛЬНО. … Хорошо, раз уж мы пришли к взаимопониманию в этом определяющем моменте, я бы хотел высказать свою точку зрения по поводу направлений приложения ваших усилий. Ведь вы не возражаете, Лев Захарович?
Лев Захарович возражал! Еще как возражал! Но, не желая показывать мне свою слабость, воздержался от словесного излияния.
— Замечательно, — продолжил я, старательно не обращая внимания на обжигающий взгляд комиссара. — Первое. В кратчайшие сроки я требую от вас конкретных действий, направленных на укрепление воинской дисциплины. Нынешнее положение вещей нетерпимо! Пример с самовольной отлучкой пятисот семидесяти двух красноармейцев и командиров в 64-ой стрелковой дивизии вам хорошо известен.
