жлобу, который только по недоразумению именовался военным комиссаром госпиталя. Пришлось лично набирать текст, а потом жечь и «топить в сортире» черновики. И еще, вам лучше не знать, сколько сил, времени и бумаги заняла его отпечатка. А уж уничтожение черновиков… Чуть госпиталь не спалил.
Разумеется, ничего общего с предыдущими пространными размышлениями бумажка не имела. В ней я пытался высказать все свои сомнения и тревоги, основываясь исключительно на фактах, которые были в памяти Павлова и открытых источниках. Собственных доводов вставил в текст совсем немного, тщательно взвесив все «за» и «против», и убедившись в том, что Генерал самостоятельно, при некотором напряжении сил и доле везения, мог до них докопаться. Это был именно официальный документ, а не «письмо турецкому султану».
По здравому рассуждению обозвал бумажку докладной запиской, снабдив ее при этом зубодробительным названием: «О некоторых вопросах повышения боеспособности и улучшения партийно-воспитательной работы в Рабоче-Крестьянской Красной Армии». В ней, сухим казенным языком расписывалось, что комкор Павлов, проанализировав имеющуюся у него информацию, используя при этом как открытые источники, так и доведенные до его сведения разведывательные донесения, пришел к выводу о возможном вооруженном конфликте между СССР и Германий в период между второй половиной апреля 1941 года и серединой июля 1942 года. Вышеозначенный комкор, изучив и обобщив опыт предыдущих военных кампаний, в преддверии открытия возможных военных действий, пришел к выводу о необходимости неотложного проведения ряда мер, направленных на повышение обороноспособности страны. После перечисления этих самых мер, Павлов настоятельно просит о встрече с товарищем Сталиным, дабы незамедлительно лично объяснить и доказать их обоснованность и целесообразность. Вот так, как говорится, на этот раз только документы и только факты. Никакой лирики.
Я сознательно попытался составить записку таким образом, чтобы она не столько давала ответы, сколько побудила бы Сталина задавать мне вопросы. Действительно, предложенные меры были основаны лишь на голой теории сдобренной малой толикой реальных фактов. В управлении армией и государством «кустарщина» недопустима! Позволить то, чтобы пропущенная в наставлении или уставе «запятая» стала причиной гибели хотя бы одного человека, будет преступлением. Для внедрения в жизнь всех моих предложений еще предстояло проделать, не побоюсь этого слова, титанический объем работ. Но я четко знал — каких именно работ.
Собственно говоря, вся моя уверенность в том, что Сталин отнесется серьезно к моей докладной записке, основывалась вовсе не на гениальности ее содержания. Таких бумажек руководитель государства еженедельно получал десятки, если не сотни. Какой из них он должен верить? Моя уверенность была основана на другом. На том, что в ней вскрывалось несколько пластов системных проблем в армии и, частично, в народном хозяйстве, а это означало одно — фактическую критику действующей власти, то есть лично Сталина. И я, и Павлов, прекрасно знали, чем это обернулось в прошлом для ряда государственных и военных деятелей. Фишка в том, что и Верховный знал, что все знают о последствиях. Поэтому, прочитав мою записку, он мог прийти к двум выводам: либо ее написал полный идиот, либо, человека ее написавшего, настолько приперло, и он считает свои доводы настолько обоснованными и убедительными, что не побоялся никаких возможных последствий. А определить «ху из ху» лучше всего при личной встрече. Во всяком случае, я надеялся, что Сталин придет именно к этому выводу.
В дверь палаты настойчиво постучали. Адъютант пришел. Пора.
— Войдите! Только дверь закрой на щеколду.
Жестом указал ему на стульчик возле кровати.
— Здравствуй Миша. Сиди, сиди… Сейчас не до церемоний. Миша, я помню твою просьбу насчет перевода в линейные части. Я одобряю твой выбор, на твоем месте я поступил бы также. Твой рапорт удовлетворят сразу же, как только ты его напишешь. Зайдешь в Управление, там уже предупреждены…
— Спасибо Дмитрий Григорьевич!
— Знаешь, Миш, я тебе завидую. У тебя еще многое впереди. Но послушай меня внимательно. Будь осторожен. В ближайшее время нам всем предстоят тяжелейшие испытания. Будь готов к ним. Не теряй времени даром и не позволяй подчиненным его терять. Учись! Учись воевать каждое доступное мгновение и учи подчиненных. Хорошо учи. Чтоб потом стыдно не было. И больно.
Михаил пристально посмотрел мне в глаза, но ничего не ответил. Лишь в его глазах я увидел понимание и согласие. И еще тоску…
— Напоследок, я попрошу тебя об одной услуге. Именно попрошу, а не прикажу. В этом конверте докладная
