на колокольне, и на самом большом колоколе вместо язычка использовали мою бедную башку. На плечи наваливалась свинцовая тяжесть. Она все сильнее и сильнее придавливала меня к полу. Уже понимая, что происходит что-то странное, я обеими руками попытался ухватиться за стену. Но тщетно, руки скользили по гладкой поверхности. Вдруг грудь сковало сильнейшим спазмом. Я не мог дышать. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. В ужасе пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, я начал заваливаться на пол. Плашмя. Последним кадром был паркет в сантиметре от моего носа. Все, занавес.
Иосиф Виссарионович оторвался от прочтения стенограммы разговора Павлова с Ворошиловым и посмотрел на сидевшего напротив Берию.
— Ну и как он?
— Спит. Врачи говорят, что все, что можно сделать, они уже сделали. Остается только ждать.
Вождь немного помолчал и произнес:
— Лаврентий, если с его головы упадет хоть волос, можешь смело покупать себе мыло и веревку. Ты меня понял?
Лаврентий понял.
Сталин в течение нескольких секунд продолжал что-то шептать себе под нос по-грузински, а потом тихо пробормотал:
— Солдаты, говоришь… Мозги пересадили?
Глава восьмая
Уже несколько минут я сидел перед зеркалом и с грустью рассматривал в нем свое новое обличье. На этот раз судьба занесла меня в тело женщины! И ладно бы еще в красавицу какую. Нет. Как бы сказал мой друг Ромка — я не в силах выпить столько водки. Ладно, морда лица — это вещь переносимая, в конце концов, заставить себя переспать с мужиком я бы вряд ли смог. Может, оно и к лучшему. Беда была в том, что, судя по ощущениям, моему телу было никак не меньше пятидесяти. А может и больше. Судя по обилию лекарств, лежащих на трюмо прямо под зеркалом, здоровьем это тело не блистало. Но самое печальное было то, что в моей голове не было никаких воспоминаний, принадлежащих предыдущему владельцу. Совсем никаких. Я даже не знал, кто я такой… Хотя теперь правильнее звучит «такая». Все же что-то неуловимо-знакомое в новом теле угадывалось. Но что именно, не могу понять.
Оставалась еще гаснущая с каждой минутой надежда на то, что это очередной стеб моих мучителей. Но уж больно реально все вокруг. В прошлый раз эсэсовцы были излишне гротескными, чувствовалась некая фальшь, а сейчас этого нет. Неожиданно мои мысли прервал громкий и настойчивый стук в дверь. Нелегкая принесла кого-то, не дав мне даже прийти в себя. Надо идти открывать. Кто знает, кто там за дверью?
Я долго мучился, пытаясь открыть многочисленные запоры и засовы. Новые руки отказывались мне повиноваться. Небольшие, в общем-то, нагрузки вызвали у меня нешуточную отдышку, а сердце колотилось так, будто я только что разгрузил вагон с сыпучими удобрениями. Но вот, наконец, замки поддались, дверь медленно открылась и … И … И!
И мои глаза самопроизвольно поползли на лоб. Прямо передо мной стоял… Как вы думаете кто? Принимаю ставки. Передо мной стоял живой Ленин! Наиживейший из всех Лениных. Самый что ни на есть живой и настоящий Владимир Ильич! И тут меня как громом поразила страшная догадка о том, кто я сейчас такая! Меня зовут Надежда Константиновна Крупская! Мать твою, я жена Ленина!!!
Не обращая внимания на мое изумление, Владимир Ильич порывисто прошел внутрь квартиры, при этом бережно отстранив мое тело с прохода. Скинул пальто и шапку, оставшись в довольно поношенном костюме-тройке черного цвета, и, не разуваясь, направился в зал. Был видно, что он о чем-то напряженно думает. Стараясь издавать как можно меньше звуков, я направился за ним. Рассеяно осмотрев окружающую обстановку, взор Вождя мирового пролетариата остановился на мне. Как бы скинув с себя оцепенение, он глухо произнес:
— Наденька… Наденька, ты должна пообещать мне одну вещь.
— Конечно, Володя, все, о чем попросишь, — самопроизвольно произнесло мое тело.
— Пообещай мне, что как только я умру, ты обязательно отрежешь мне … хм … детородный орган.
Я просто выпал в осадок:
— Но зачем???
— Ну как же! Вот представь себе. Умер я, приходит к нам Троцкий и спрашивает: «Помер!?! Ну и х..й с ним!» И будет тысячу раз неправ! — произнес Владимир Ильич своим неповторимым картавым голосом.
Первоначальное непонимание сменилось во мне ощущением всеобъемлющего хохота. Дикое ржание заполнило мое тело от макушки до пяток. Я не мог спокойно устоять на ногах и, грохнувшись на бок, покатился по полу. От напряжения у меня из глаз ручьем полились слезы, на время скрывшие окружающую обстановку. Я не смог остановиться даже тогда, когда почувствовал себя окончательно проснувшимся на кровати, по всей видимости, в том же самом госпитале, что и в первый раз. И только переполненные ужасом и состраданием глаза Маши, сидевшей
