Скарлетт

он. — Вам нужна только тиара, чтобы увенчать все ваше золотое великолепие. Если бы вас могла видеть королева фей, она бы разорвала в клочья свои осыпанные золотом крылья. Пусть маленькие девочки посмотрят, Морин, это вдохновит их, чтобы вырасти такими же сногсшибательными, как их кузина.
Скарлетт зарделась от удовольствия.
— Я полагаю, что слышу знаменитую ирландскую лесть, — сказала она.
— Нисколько. Я бы желал иметь поэтический дар, чтобы высказать все, что я думаю.
Джейми стукнул брата по плечу.
— Ты не так уж плох, мошенник. Отойди и дай Скарлетт стул. Я пока наполню ее стакан. Колум в своих странствиях нашел для нас бочонок настоящего ирландского эля, дорогая Скарлетт. Вы должны попробовать.
Джейми произнес имя и обращение «дорогая» так, как это делал Колум, произнося их как одно слово: Дорогая Скарлетт.
— О, нет, благодарю вас, — автоматически сказала она, а потом добавила: — А почему бы и нет? Я никогда не пробовала эля.
Она могла пить шампанское, нисколько не думая об этом. Темный, шипучий напиток был горьким, и она поморщилась. Колум взял у нее кружку:
— Она становится все более совершенной с каждой минутой, — сказал он. — Даже оставляя напиток тем, у кого жажда сильнее.
Его глаза улыбались, глядя на нее из-за кружки, когда он пил.
К Скарлетт вернулась улыбка. Пока тянулся вечер, она заметила, что каждый улыбался Колуму, как бы отражая его радость. Он явно наслаждался собой. Он откинулся в кресле, протянул ноги ближе к огню, размахивая руками, дирижируя и ободряя играющего на скрипке Джейми и «та-та-та» Морин на кастаньетах. Он был без ботинок, и его ноги в чулках отплясывали в такт звучащей музыке. Это был человек на отдыхе: он снял воротничок и расстегнул ворот рубашки.
— Расскажи нам, Колум, о своих путешествиях, — просил кто-нибудь время от времени.
Но Колум постоянно отказывался. Ему нужна музыка, сказал он, и стакан, чтобы освежить свое сердце и пересохшее горло. Завтра будет достаточно времени для разговоров.
Сердце Скарлетт тоже освежила музыка. Но она не могла оставаться долго. Она должна быть дома в кровати до того, как вернется ее дед.
— Я надеюсь, что кучер сдержал свое обещание и не сказал деду, что привез меня сюда.
Джейми был сильно удивлен, когда экипаж подкатил к двери. Скарлетт сбежала по лестнице с туфельками в руке и свернутым шлейфом под мышкой. Она плотно сжимала губы, чтобы не рассмеяться, — разыгрывать прогульщицу было весело.
Ее дед никогда не знал, что она делала, но она знала, это знание возбуждало ее эмоции, которые боролись внутри ее всю жизнь. Подлинная сущность Скарлетт была в той же мере унаследована от ее отца, как и ее имя. Она была такой же порывистой и волевой и обладала той грубостью и прямолинейностью, жизненной силой и смелостью, которые провели ее отца через опасные волны Атлантики к вершине его мечты — быть владельцем огромной плантации и мужем светской леди.
Кровь ее матери дала ей прекрасное сложение и матовую кожу, которые говорили о вековой породе. Эллин Робийяр вложила в свою дочь правила аристократии.
Сейчас ее воспитание и инстинкты воевали между собой. О’Хара притягивали ее, как магнит. Их земная энергия и здоровое счастье взывали к глубочайшей и лучшей части ее натуры. Но она не была готова ответить. Все, чему ее учила мать, которую она почитала, восставало против этой свободы.
Она разрывалась между этой дилеммой и не могла понять, что приводило ее в такое отчаяние. Она без отдыха скиталась по тихим комнатам дома деда, не замечая их строгой красоты, воображая музыку и танцы у О’Хара, всем сердцем желая быть с ними. Ее же воспитание заставляло думать, что такое шумное веселье вульгарно и свойственно лишь низшему классу.
На самом деле Скарлетт мало беспокоило, что ее дед смотрел свысока на ее родственников. «Он был самолюбивый старик, — думала она, — который смотрел свысока на каждого, включая собственных дочерей». Но наставления ее матери сделали свои отметины на всю жизнь. Эллин могла бы гордиться ею в Чарльстоне. Несмотря на насмешливые предсказания Ретта, ее признавали и принимали там как леди. И ей это нравилось. Не так ли? Конечно, так. Это было то, что ей хотелось, ее воспринимали такой, какой ей хотелось быть. Почему же ей так тяжело было перестать заведовать ее ирландской родне? «Я не буду думать об этом сейчас, — решила она, — я подумаю об этом позже. Я буду думать о Таре вместо этого».
Затем пришло послание от секретаря епископа. Он не может удовлетворить ее просьбу. Скарлетт прижала послание к груди и побежала одна, без шляпки, к незапертой двери дома Джейми. Они поймут, что она чувствует, О’Хара поймут. «Папа говорил мне не раз: „Для всякого,