Скарлетт

невежеством.
— Все святые являются святыми для любого человека и любого места на земле. Святой Патрик особенный для ирландцев, потому что он принес нам христианство, когда мы были обмануты друидами, и он вывел всех змей в Ирландии, стараясь сделать ее похожей на сад Эдема без змей.
Скарлетт засмеялась.
— Вы это придумали.
— Нет. В Ирландии вы не встретите ни единой змеи.
— Это замечательно, я очень боюсь змей.
— Вы должны поехать со мной на родину, Скарлетт. Вам очень понравится Старая Страна. Всего две недели на корабле и один день до Голвея.
— Это очень быстро.
— Это так. Ветер, дующий в сторону Ирландии, проносит скучающих по дому путешественников так же быстро, как облака, летящие по небу. Это великолепное зрелище — большой корабль с парусами, скользящий по морю. Белые чайки летят вместе с ним до тех пор, пока земля не теряется из вида, потом они поворачивают назад. Затем дельфины берут сопровождение корабля на себя, а иногда и огромный кит, извергающий струи вода, подобно фонтану, удивляясь спутнику с парусами. Это изумительная вещь, — морское путешествие. Вы чувствуете себя так свободно, как будто можете летать.
— Я знаю, — сказала Скарлетт, — на что это похоже. Вы чувствуете себя так свободно.

Скарлетт обрадовала Кэтлин, решив надеть зеленое шелковое платье на празднества на Форсайт-стрит этим вечером, но она буквально напугала девочку, настаивая на зеленых сафьяновых туфельках вместо ботинок.
— Но ведь песок и булыжники испортят подошвы ваших элегантных туфелек.
— Я хочу их надеть. Я хочу хоть один раз в жизни износить в танцах две пары обуви на одной вечеринке. Только причеши меня, пожалуйста, Кэтлин, и вставь зеленую бархатную ленту, чтобы прическа держалась. Я хочу, чтобы волосы были свободны и развевались, когда я танцую.
Она поспала двадцать минут, после чего почувствовала, что может танцевать до рассвета. Танцы были на площади, окружающей фонтан, вода блестела, как драгоценные камни, и нашептывала в ритме тайца. Она танцевала рил с Дэниэлом, ее маленькие ножки в изящных туфельках сверкали, как маленькие зеленые язычки пламени, в сложных фигурах танца.
— Вы чудесны, Скарлетт, дорогая! — кричал он.
Он взял ее за талию и поднял над головой, и кружил, кружил, кружил, пока его ноги отплясывали под настойчивые удары бодхрана. Скарлетт широко раскинула руки и подняла лицо к луне, кружась, кружась в серебряном тумане брызг фонтана.
Вдруг первая римская свеча взлетела в воздух и взорвалась ослепительным блеском, от которого потускнела луна.
Утром Скарлетт хромала. Ее ноги распухли.
— Не будь глупой, — сказала она Кэтлин, когда та спросила о состоянии ее ног. — Я прекрасно провела время.
Она отослала Кэтлин вниз, как только та зашнуровала ей корсет. Ей не хотелось еще говорить обо всех удовольствиях дня Святого Патрика, ей хотелось припомнить все постепенно наедине с собой. Неважно, что она немного опоздала к завтраку, все равно она не пойдет сегодня на рынок. Ей хотелось снять чулки, надеть домашние тапочки и остаться дома.
С третьего этажа вниз на кухню вела лестница. Скарлетт никогда не замечала, сколько в ней ступенек, когда бежала вниз. Сейчас же каждая из них отдавалась страданием. «Чепуха! Можно просидеть дома день или два ради этих чудесных танцев. Может, попросить Кейти запереть корову в хлеву?» Скарлетт боялась коров. Если Кейти ее запрет, то она смогла бы посидеть и во дворе. Весенний воздух был так свеж и сладок. Ей страстно хотелось пойти подышать им.
«Я прошла больше полпути. Как хотелось бы идти быстрее. Я хочу есть».
Как только Скарлетт опустила свою правую ногу на первую ступеньку последнего пролета лестницы, запах жареной рыбы ударил ей в нос. «Черт, — подумала она, — снова без мяса. Что бы мне сейчас хотелось, так это хороший жирный бекон».
Внезапно, без предупреждения, ее желудок сжался и к горлу подступила тошнота. Скарлетт повернулась и шатающейся походкой подошла к окну. Она держалась за открытые занавески крепкими руками, пока ее не стошнило на зеленые листья молодой магнолии во дворе. Она ослабла, ее лицо покрылось слезами и холодным потом, ее тело сползло на пол.
Она вытерла рот тыльной стороной руки, но слабый жест не удалил кислогорький вкус во рту. «Если бы я только могла выпить воды», — подумала она. Ее желудок сжался в ответ.
Она зарыдала. «Я, должно быть, съела что-то вчера. Я помру здесь, как собака». Она часто дышала. Если бы она только могла освободиться от корсета, он сдавливал ее больной желудок и не давал дышать.