Скарлетт

ты и я, привилегированная элита, глубоко несчастны в обществе друг друга, пока ты будешь дуться и хныкать.
— Я не дуюсь и не хнычу! И я буду благодарна тебе, если ты не будешь со мной говорить, как с ребенком!
Скарлетт поджала нижнюю губу. Она терпеть не могла, когда Ретт заставлял ее чувствовать себя дурочкой.
— Что это был за причал, где мы останавливались?
— Это, моя дорогая, было спасение Чарльстона и мой пропуск в сердце людей. Это фосфатная шахта. Их здесь дюжины, разбросанные вдоль обеих рек.
Он зажег сигару с долгожданным наслаждением, и дым спиралью потянулся к иллюминатору.
— Я вижу, твои глаза светятся, Скарлетт. Это не то же самое, что золотая шахта. Ты не можешь делать монеты или драгоценности из фосфата. Но после соответствующей обработки из него получается лучшее в мире быстродействующее удобрение. Есть уже покупатели, готовые покупать столько, сколько мы можем произвести.
— Так значит, ты еще больше богатеешь.
— Да. Но если быть более точным, это респектабельные, чарльстонские деньги. Я могу теперь тратить сколько угодно моих грязно заработанных спекуляцией денег, не вызывая людского неодобрения. Каждый будет говорить себе, что это деньги от продажи фосфатов, хотя шахта крошечного размера.
— Почему бы тебе не сделать ее больше?
— Мне не надо. Она выполняет свою роль. У меня есть управляющий, который не особенно обманывает меня, пара дюжин рабочих, которые работают почти столько, сколько они бездельничают, и респектабельность. Я могу тратить свое время и деньги и потеть над тем, что меня интересует, а в данный момент — это восстановление садов.
Скарлетт была раздражена. Разве это не похоже на Ретта: упасть в миску с маслом и использовать случай? Неважно, насколько он был богат, он мог бы стать еще богаче. Деньги не могут быть лишними. Если бы он избавился от управляющего и заставил своих парней прилично работать днем, он мог бы увеличить доход. Добавив еще две дюжины рабочих, он бы удвоил…
— Прости меня, что прерываю строительство твоей империи, Скарлетт, но я хочу задать тебе серьезный вопрос. Что мне необходимо сделать, чтобы убедить тебя оставить меня с миром и уехать в Атланту?
Скарлетт уставилась на него. Она была по-настоящему удивлена. Он никак не мог иметь в виду то, что говорил, после того, как он так нежно прижимал ее к себе прошлой ночью.
— Ты шутишь, — сказала она.
— Нет, я не шучу. Я никогда не был более серьезен, чем теперь, и я хочу, чтобы ты отнеслась ко мне серьезно. У меня нет привычки объяснять каждому, что я делаю и что я думаю, и у меня нет действительно уверенности, что ты поймешь то, что я собираюсь тебе сказать. Но я попытаюсь. Я работаю упорнее, чем когда-либо работал в своей жизни, Скарлетт. Я сжег мои мосты с Чарльстоном так публично, что зловоние этого разрушения еще держится в ноздрях каждого в городе. Оно неизмеримо сильнее, чем худшее, что мог сделать Шерман. Завоевывание себе хорошего положения в Чарльстоне похоже на восхождение на покрытую льдом гору в темноте. Один неосторожный шаг — и я мертв. До сих пор я был очень осторожен и действовал очень медленно, и я немного продвинулся. Я не могу рисковать, разрешая тебе разрушить все, чего я достиг. Я хочу, чтобы ты уехала, и спрашиваю твою цену.
Скарлетт с облегчением рассмеялась.
— Это все? Ты можешь расслабиться, если именно это тебя беспокоит. Да все в Чарльстоне просто любят меня. Я сбиваюсь с ног от приглашений то к одному, то к другому, и не проходит и дня, чтобы кто-то не подошел ко мне на рынке и не спросил моего совета насчет покупки.
Ретт затянулся сигарой. Затем он наблюдал, как яркий конец ее остывает и превращается в пепел.
— Я боялся, что понапрасну истрачу свои слова, — наконец сказал он. — Я был прав. Я признаю, что ты продержалась дольше и была более сдержанной, чем я ожидал; о, да, ко мне поступают некоторые новости из города, пока я на плантации, но ты как пороховая бочка, привязанная к моей спине на этой ледяной горе, Скарлетт. Ты мертвый груз, неграмотная, нецивилизованная, католичка, изгнанная из приличного общества в Атланте. Ты можешь взорваться в любую минуту. Я хочу, чтобы ты уехала. Сколько ты хочешь?
Скарлетт ухватилась за единственное обвинение, на которое она могла ответить.
— Я буду благодарна, если ты объяснишь мне, что плохого в католиках, Ретт Батлер! Мы были богобоязненными задолго до того, как о вас, приверженцах епископальной церкви, услышали.
Внезапный смех Ретта не имел никакого значения для нее.
— Мир, Генри Тюдор, — сказал он, что ничего не прояснило для нее. Но его следующие слова оглушили ее своей точностью. — Мы не будем тратить время, обсуждая теологию, Скарлетт. Дело в том,