Сказка

Радар пытается вернуться к новому хозяину, возвращается к воротам и подпрыгивает, ее передние лапы царапают вход. Затем она останавливается. Она получает приказ и убегает. Она чувствует, что может бежать всю ночь, но ей не придется этого делать, потому что есть безопасное место, если она сможет туда попасть.
Шлепок-шлепок.
Она скачет все дальше и дальше, низко пригибаясь к земле. Лунного света еще нет, и волки не воют, но она чувствует, что они рядом. Если появится лунный свет, они нападут, и она чувствует приближение лунного света. Если это произойдет, а они это сделают, она будет бороться. Они могут сокрушить ее, но она будет бороться до конца.
Шлепок-шлепок.
— Проснись, малышка!
Луны выскальзывают из распадающегося облака, меньшая в своей вечной погоне за большей, и воет первый волк. Но впереди красный фургон и приют, где они с Чарли провели ночь, когда она все еще была больна, и если она сможет добраться до него, то сможет проскользнуть внутрь, если дверь все еще открыта. Она думает, что он закрыл ее не до конца, но не уверена. Это было так давно! Если это так, она может встать на задние лапы и закрыть его лапами. Если это не так, она повернется к нему спиной и будет бороться до тех пор, пока больше не сможет бороться.
Шлепок-шлепок.
— Ты хочешь пропустить еще один прием пищи? Нет, нет!
Дверь приоткрыта. Радар проталкивается сквозь него и…
ПОЩЕЧИНА!

Это, наконец, разрушило сон, который мне снился, и я открыла глаза, увидев случайный, тусклый свет и кого-то, склонившегося надо мной. Его волосы спадали на плечи, и он был так бледен, что на мгновение я подумал, что это ночной солдат, который вел маленький электрический автобус. Я быстро села. Вспышка боли пронзила мою голову, за ней последовала волна головокружения. Я поднял кулаки. Глаза мужчины расширились, и он отшатнулся. И он был человеком, а не бледным существом, окруженным оболочкой голубого света, который лился из его глаз. Эти глаза были впалыми и выглядели как синяки, но это были человеческие глаза, а его волосы были темно-каштановыми, почти черными, а не седыми.
— Дай ему умереть, Хейми! — крикнул кто-то. — Ему, черт возьми, тридцать один! Они никогда не пойдут на шестьдесят четыре, те времена прошли! Еще один, и мы за это!
Хейми – если это было его имя – посмотрел в сторону голоса. Он ухмыльнулся, показав белые зубы на грязном лице. Он был похож на одинокого хорька.
— Просто пытаешься проверить мою душу, Эй! Делай добро другому, ты же знаешь! Слишком близко к концу, чтобы не думать о безвременье!
— Трахни себя и трахни свое безвременье, — сказал тот, кого звали Глаз. — Есть этот мир, потом фейерверк, и это все.
Я лежал на холодном, влажном камне. Через тощее плечо Хейми я мог видеть стену из блоков, из которых сочилась вода, с зарешеченным окном высоко наверху. Между прутьями ничего, кроме черноты. Я был в камере. «В заточении», — подумал я. Я не знал, откуда взялась эта фраза, даже не был уверен, что знаю, что она означает. Что я знал, так это то, что у меня ужасно болела голова, а у человека, который бил меня, чтобы разбудить, было такое мерзкое дыхание, как будто у него во рту умерло какое-то маленькое животное. О, и, похоже, я намочил штаны.
Хейми наклонился ко мне поближе.