Сказка

хлеба и омлет из гусиных яиц. Когда с едой было покончено, я в последний раз пристегнул оружейный пояс мистера Боудича. Затем я опустился на одно колено и приложил ладонь ко лбу.
— Нет, нет, Чарли, встань. — Ее голос все еще был сдавленным и хриплым, но улучшался с каждым днем. Казалось, каждый час. Я поднялся на ноги. Она протянула ко мне руки. Я не просто обнял ее, я поднял ее и закружил, заставляя ее смеяться. Затем она опустилась на колени и скормила моей собаке два кусочка бекона из своего фартука.
— Рэй, — сказала она и обняла ее. — Я люблю тебя, Рэй.
Она прошла со мной половину подъема на холм, к свисающим виноградным лозам, которые закрывали вход в туннель. Эти виноградные лозы теперь зеленели. Мой рюкзак был тяжел на спине, а кувалда, которой я размахивал правой рукой, была тяжелее, но солнце на моем лице было прекрасным.
Дора в последний раз обняла меня, а Радар в последний раз похлопала. В ее глазах стояли слезы, но она улыбалась. Теперь она могла улыбаться. Остаток пути я прошел сам и увидел, что нас ждет еще один старый друг, красный на фоне растущей зелени виноградных лоз. Радар тут же легла на живот. Снаб проворно вскочила на спину и посмотрела на меня, подергивая усиками.
Я сел рядом с ними, снял рюкзак и расстегнул клапан.
— Как у вас дела, сэр Снаб? Нога совсем зажила?
Радар рявкнул один раз.
— Хорошо, это хорошо. Но это все, на что ты способен, верно? Атмосфера моего мира может тебе не понравиться.
На дверном молотке, завернутое в футболку «Хиллвью Хай», лежало то, что Дора назвала «ай-йе-йи», что, как я понял, означает «малышка лайт». У нее все еще были проблемы с согласными, но я подумал, что со временем это может исправиться. Детский огонек представлял собой огарок свечи в круглом стакане. Я снова надел рюкзак, откинул стеклянный колпачок и зажег свечу серной спичкой.
— Да ладно тебе, Радар. Пришло время.
Она поднялась на ноги. Снаб спрыгнул вниз. Он остановился, еще раз взглянул на нас своими серьезными черными глазами, затем спрыгнул в траву. Я видел его на мгновение дольше, потому что он двигался в неподвижном воздухе, а маки — нет. Потом он исчез.
Я бросил последний взгляд с холма на дом Доры, который казался намного лучше – уютнее – на солнце. Радар тоже оглянулась. Дора помахала рукой из-под своих рядов висящих туфель. Я помахал в ответ. Затем я схватил кувалду и смахнул в сторону свисающие виноградные лозы, открывая темноту за ними.
— Хочешь пойти домой, девочка?
Моя собака первой вошла внутрь.

Мы достигли границы между мирами, и я почувствовал дезориентацию, которую помнил по своим другим путешествиям. Я немного пошатнулся, и детская лампочка погасла, хотя сквозняка не было. Я велел Радару подождать и достал еще одну спичку из одной из пустых петель для пуль на поясе мистера Боудича. Я чиркнул спичкой по шершавому камню и снова зажег свечу. Гигантские летучие мыши порхали и пищали над головой, затем успокоились. Мы пошли дальше.
Когда мы подошли к колодцу с его спиральным кольцом узких ступеней, я заслонил свечу и посмотрел вверх, надеясь, что не увижу света, проникающего сверху. Свет означал бы, что кто-то передвинул доски и пачки журналов, которые я использовал в качестве камуфляжа. Это было бы нехорошо. Мне показалось, что я действительно видел очень слабый свет, но, вероятно, это было нормально. В конце концов, камуфляж не был идеальным.
Радар поднялся на четыре или пять ступенек, затем оглянулся на меня, чтобы посмотреть, иду ли я.
— Нет, нет, собачка, я первый. Я не хочу, чтобы ты была передо мной, когда мы доберемся до вершины.
Она повиновалась, но очень неохотно. Нюх у собак по меньшей мере в сорок раз острее, чем у людей. Может быть, она почувствовала запах своего старого мира, ожидающего там, наверху. Если так, то это, должно быть, была тяжелая поездка для нее, потому что мне приходилось постоянно останавливаться, чтобы отдохнуть. Мне было лучше, но не совсем хорошо. Фрид сказал мне, чтобы я не волновался, и я пытался следовать указаниям врача.
Когда мы добрались до верха, я с облегчением увидел, что последняя пачка журналов, которую я держала на голове, как мешок с бельем, все еще на месте. Я оставался под ним по крайней мере минуту, возможно, больше, чем две или три. На этот раз не просто отдохнуть. Мне не терпелось поскорее вернуться домой и до сих пор не терпелось, но теперь мне было еще и страшно. И немного тосковал по дому из-за того, что я оставил позади. В том мире был дворец, прекрасная принцесса и безрассудные поступки. Может быть, где–то – возможно, у берегов Сиэтла — все еще были русалки, поющие друг другу. В подземном мире я был принцем. В этом мире мне пришлось бы писать заявления в