Сказка

жест, который я хорошо знал: круг из большого и указательного пальцев, что означает «о’кей-доки» почти во всем мире. (За исключением, я полагаю, некоторых редких случаев, когда имбецилы демонстрируют это, чтобы означать, что правят белые.) Она издала еще несколько шипящих звуков, а затем указала на мои теннисные туфли.
— Что?
Она сорвала ботинок с веревки, где он удерживался двумя деревянными прищепками, старомодными, у которых нет пружин. Держа ботинки в одной руке, другой она указала на мои теннисные туфли. Затем вернулась к ботинкам.
Может быть, спрашивал, не хочу ли я их поменяться.
— Я испытываю искушение, но они мне подходят по размеру.
Она пожала плечами и повесила оба ботинка на вешалку. Другие туфли – и единственная зеленая атласная туфелька с загнутым носком, как у калифа, — качались и поворачивались на неуверенном ветру. Глядя на это почти стертое лицо, я почувствовал легкое головокружение. Я продолжал пытаться увидеть ее черты такими, какими они были раньше. И мне это почти удалось.
Она подошла ближе ко мне и понюхала мою рубашку своим узким носиком. Затем она подняла руки к плечам и замахала ими в воздухе.
— Я этого не понимаю.
Она подпрыгнула на ногах и издала звук, который, если добавить к тому, как она обнюхала меня, прояснил ситуацию.
— Вы имеете в виду Радар?
Она кивнула достаточно энергично, чтобы ее редеющие каштановые волосы взметнулись. Она издала звук «жужж-жужж-жужж», который, я думаю, был ближе всего к «гав-гав-гав».
— Она у меня дома.
Она кивнула и положила руку на грудь над сердцем.
— Если ты имеешь в виду, что любишь ее, то я тоже, — сказал я. — Когда вы видели ее в последний раз?
Продавщица обуви посмотрела на небо, казалось, что-то прикидывая, затем пожала плечами.
—Лон.
— Если ты имеешь в виду долго, то, должно быть, так оно и было, потому что она уже старая. В настоящее время она не слишком сильно подпрыгивает. Но мистер Боудич… Вы знали его? Если вы знаете Радар, вы должны были знать мистера Боудича.»
Она кивнула с той же энергией, и остатки ее рта приподнялись в другой улыбке. У нее было всего несколько зубов, но те, что я мог видеть, были поразительно белыми на фоне ее серой кожи.
— Арийец.
— Эдриан? Эдриан Боудич?
Она кивнула так сильно, что едва не вывихнула шею.
— Но вы не знаете, как давно он был здесь?
Она посмотрела на небо, затем покачала головой.
— Радар тогда был молода?
— Ху-хи.
— Щенок?
Снова кивание.
Она взяла меня за руку и потащила за угол. (Мне пришлось нырнуть под другой ряд болтающихся ботинок, чтобы не быть не зацепиться за веревку.) Вон там был клочок земли, который был прекопан и разгребен, как будто она собиралась что-то посадить. Там же стояла маленькая ветхая тележка, опирающаяся на пару длинных деревянных ручек. Внутри лежали два холщовых мешка, из которых торчали зеленые штуковины. Она опустилась на колени и жестом попросила меня сделать то же самое.
Так мы смотрели друг на друга. Ее палец двигался очень медленно и нерешительно, когда она писала в грязи. Она сделала паузу раз или два, я думаю, вспоминая, что было дальше, затем продолжила.
— ш гуд лиф
А затем, после более продолжительной паузы:
— ?
Я задумался над этим и покачал головой. Женщина встала на четвереньки и снова издала свой вариант лая. Тогда я понял это.
— Да, — сказал я. — У нее была очень хорошая жизнь. Но теперь она старая, как я уже сказал. И у нее не… не все так хорошо.
Тогда это настигло меня. Не только Радар и не только мистер Боудич, но и все остальное. Дар, который был бременем, которое я должен был нести. Разлагающихся тараканов и то, что дом под номером 1 «Сикамор» был разорван на части, вероятно, человеком, убившим мистера Генриха. Чистым безумием быть здесь, стоя на коленях в грязи с почти безликой женщиной, которая собирала обувь и развешивала ее на перекрещивающихся бельевых веревках. Но прежде всего это была Радар. Думая о том, как она иногда с трудом вставала утром или после дневного сна. О том, как она иногда не съедала всю свою еду, а потом бросала на меня взгляд, который говорил: «Я знаю, что должна этого съесть, но я не могу». Я начал плакать.
Продавщица обуви обняла меня за плечи и прижала к себе.
— О’кей, — сказала она. Затем, сделав над собой усилие, она полностью прояснила ситуацию. -Хорошо.
Я обнял ее в ответ. От нее исходил запах, слабый, но приятный. Я понял, что это был запах маков. Я выплакал это большими влажными рыданиями, и она обняла меня, похлопывая по спине. Когда я отстранился, она не плакала – возможно, она и не могла, – но полумесяц ее рта был повернут вниз, а не вверх. Я вытер лицо рукавом и спросил,