Сладкий папочка

Мы с ней жили буквально впроголодь, питаясь арахисовым маслом, белым хлебом, разогреваемыми в микроволновке бурритос, супами с вермишелью и уцененными овощами и фруктами из помятых консервных банок. Одежду и обувь мы покупали в комиссионных магазинах. Каррингтон еще не исполнилось пяти лет, и мы поэтому пока могли получать оказываемую женщинам и детям помощь по федеральной программе, которая предусматривала вакцинацию. Однако медицинской страховки у нас не было, а значит, мы не могли позволить себе заболеть. Я разбавляла фруктовый сок Каррингтон и драила ей зубы, как маньячка: дупла в зубах были недопустимы. Каждый подозрительный стук под обшарпанным капотом нашей машины грозил появлением дорогостоящей проблемы. Каждый счет за коммунальные услуги скрупулезно проверялся, каждаятаинственная надбавка из телефонной компании уточнялась по телефону.
Бедность не дает покоя.
Семья Рейзов оказывала нам существенную поддержку. Они позволяли мне брать Каррингтон с собой в ломбард, где она, пока я работала, сидела в уголке со своими альбомами для раскрашивания, пластмассовыми фигурками животных и игрой-шнуровкой. Они нас часто приглашали на обед, и мама Люси обязательно что-нибудь давала нам с собой. Миссис Рейз я боготворила. У нее на каждый случай находилась какая-нибудь португальская пословица, как, например, «Свиней красотой не накормишь» (ее критика в адрес красивого, но бестолкового бойфренда Люси, Мэтта).
С Люси мы теперь редко виделись. Она собиралась в это время поступать в колледж с двухгодичным курсом и встречалась с парнем, с которым познакомилась на уроке ботаники. Время от времени, перед тем как пойти куда-нибудь поесть, Люси с Мэттом заглядывали в ломбард, и мы несколько минут болтали через стойку. Нельзя сказать, что я совсем не завидовала Люси. У нее были любящая семья, бойфренд, деньги, нормальная жизнь с хорошими перспективами. А у меня семьи не было, я постоянно чувствовала себя усталой, мне приходилось считать каждое пенни, и далее если бы я и хотела найти себе парня, вряд ли могла привлечь кого-нибудь, всюду появляясь с коляской. Пакет с подгузниками двадцатилетних мужчин не заводит.
Однако когда рядом была Каррингтон, все это теряло свое значение. Всякий раз, как я приходила за ней в садик или к мисс Марве, а она бежала мне навстречу, раскинув руки, жизнь не могла быть прекраснее. Каррингтон начала схватывать все новые и новые слова. Она делала это быстрее, чем проповедник по телевизору раздает благословения, и мы все время болтали. Мы по-прежнему по ночам спали вместе, переплетя ноги, а Каррингтон без умолку рассказывала о друзьях в саду, о том, что у кого-то рисунок – «одни каляки-маляки», и отчитывалась, кто был за маму, когда они играли в дочки-матери в перерыве между занятиями.
– У тебя ноги колючие, – пожаловалась она как-то раз. – А я люблю, когда они гладкие.
Мне стало смешно. Я была совершенно вымотана, волновалась из-за предстоявшего мне на следующий день экзамена, у меня на счете оставалось что-то около десяти долларов, а тут еще приходилось выслушивать критику от ребенка по поводу моих гигиенических недоработок.
– Одно из преимуществ отсутствия бойфренда, Каррингтон, в том, что несколько дней можно не брить ноги.
– Как это?
– А так: придется тебе потерпеть, – ответила я.
– Ладно. – Она поглубже зарылась в подушку. – Либерти?
– Что?
– А когда у тебя будет бойфренд?
– Не знаю, малыш. Может, и не скоро.
– А может, если ты побреешь ноги, он у тебя появится?
Я прыснула со смеху:
– Хорошая мысль. Спи давай.
Зимой Каррингтон подхватила простуду, которая никак не проходила и в конце концов перешла в сухой кашель, сотрясавший ее, казалось, до самых костей. Мы выпили целый пузырек микстуры из тех, что отпускаются без рецепта, и все без толку. Однажды ночью я проснулась от звуков, напоминавших собачий лай, и поняла: горло у Каррингтон распухло так, что она вот-вот задохнется. Охваченная ужасом, какого я раньше никогда не испытывала, я отвезла ее в больницу, где нас приняли без медицинской страховки.
Моей сестре диагностировали круп и принесли пластмассовую дыхательную маску, присоединенную к аппарату-распылителю, который подавал лекарство, превращенное в серовато-белый пар. Напуганная шумом машины, а тем более самой маской, сидевшая у меня на коленях Каррингтон не давала ее на себя надеть и горестно плакала. Никакие мои уговоры и уверения, что это не больно, что ей от этого станет только лучше, не действовали, пока Каррингтон не зашлась в судорогах мучительного кашля.
– Можно, я надену ее на себя? – в отчаянии спросила я у медбрата. – Я только покажу ей, что это