Славянское фэнтези

«вчера» и не будет «завтра», но был вечен рисунок созвездий над головой, тяжелое крыло плаща и лицо в лунном серебре. Всегда. Неизменно.

«Мне снился сон, короткий сон длиною в жизнь: земля в дымах, земля в цветах, земля в тиши…»

Однажды он пришел раньше. Или позже. Потому что был ноябрь. Потому что Славка стоял в холодном осеннем лесу, чувствуя, как пропитываются леденящей моросью шорты и рубашка и зубы начинают выстукивать дробь. Потому что ветер остервенело рвал с кленов и осин последние листья, они разбегались по земле с шорохом вспугнутых зверей; и над лесом, почти задевая ветки, неслись серые тучи. А в поле оказалось еще хуже, и не только потому, что ветер, смешанный с дождем, резко ударил в спину, а скользкая грязь разъехалась под ногами. И не потому, что сандалия утонула в мутно-желтой воде, а он выбрался жалкий и грязный, жалея, что не остался под деревьями. Случаются плохие сны.

Их можно проснуться.

Или переснить.

Но сон цепко держал его клеткой измызганного кустовья, липкостью глины, волглостью опадающих листьев. И самое страшное в этом сне было, что сон чужой.

Хорошо дома прыгать через канавы, прокопанные нерадивыми газовщиками, оскальзываться, шлепаться, поднимая грязь и брызги, и опять нестись, расплескивая янтарь глинистых луж, а потом греться с Женькой у батареи, наперебой обсуждая, как было здорово. Не было ни Женьки, ни батареи, ни нормальной городской осени — только это поле и поднятые в немом проклятии руки сосен вдали. Над холмом. И бредущая вверх старуха в паутине осенней мороси. Черная от воды сорочка, худые лопатки, слипшиеся волосы… а что старуха и воин в лунном серебре, сходящий с холма, — одно… Неправда! Неправда! Не…

— Да-а, — сказал Женька и замолчал, потому что других слов у него не было.

Славка стыдливо переминался с ноги на ногу. С одежды текли на аккуратный коврик под дверью грязные ливни. Зубы Славки стучали громко и отчетливо.

— Раздевайся, — приказал Женька. — А то челюсти выпадут.

— Ш-швои… н-не вы-выпад-дут…

Прыгая на одной заледенелой ноге, Славка пробовал всунуть другую в тренировочные штаны, предложенные Женькой, а тот героически включал стиральную машину.

— Ну? — спросил он коротко, бросая Славке полотенце и ставя на газ чайник.

— Что?

— Солнышко.

— Где?

Женька покрутил пальцем у лба и показал на окна веранды.

— А еще Никодимовна деду рассказывала, как ты исчез посреди улицы.

Никодимовна была их общая соседка, ябеда и сплетница. Но в конце концов, растворяться у нее на глазах — это не повод. Было видно, что Женька не отступится. Спас Славку закипающий чайник. Женька забегал с ним в поисках подставки и временно отстал. А Славка подвернувшимся под руку огрызком карандаша стал корябать покрывающую стол газету.

— Здорово, — оценил неслышно подкравшийся Женька. (Вот интересно, а если бы он слышно подкрадывался?)

Славка взглянул на свои художества. Газету украшал впечатляющего вида самострел.

— Сделать можно. — Женька водрузил чайник на край стола.

— В школе много шуму было?

— А-а… — Друг пожал плечами. — Звонок прозвенел. Но она грозилась брату сообщить. На варенье.

— Пусть. Она сообщала уже.

Славка задумчиво зачерпнул, не глядя, и тут же метнулся к раковине, жутко плюясь и хватая воздух открытым ртом.

Женька удивленно потянул себя за ухо. Оказалось — больно.

— Ты сдурел?

— Я-а? Это ты сдурел! На!

Банка с вареньем очутилась у Женьки под носом. Женька осторожно принюхался.

— А, солидол. Это я велик смазывал. Так будешь