След «черной вдовы»

был заметно напряжен и даже отчасти встревожен, хотя и пытался скрыть свои чувства за сдержанной медлительностью, с которой встретил троих человек, явно явившихся по его душу, двое из которых ему уже были неприятно знакомы. Но прибывшие и не ждали проявлений особой радости со стороны межрайонного «важняка», мягко выражаясь обгадившегося со своим расследованием. Что, собственно, и было немедленно ему доложено сохранявшим олимпийское спокойствие Рюриком Николаевичем, фактически его ровесником, если иметь в виду возраст да и стаж работы в следственных органах.
Но, выслушав в свой адрес сей весьма неуважительный пассаж, Нехорошев вдруг почувствовал, что кровь бросилась ему в голову и еще минута — и он может не сдержаться и наговорить наглецам немало такого, о чем потом пожалеет и что в первую очередь навредит ему же самому. Кто они — и кто он?.. Ну этот шибздик из частного агентства, о нем и говорить нечего, нашему забору — двоюродный плетень. Но другие двое — из Генеральной прокуратуры. Шеф, Прохор Григорьевич, еще отдавая накануне указание Нехорошеву вручить пакет со всеми материалами дела о покушении курьеру с Большой Дмитровки, недовольно морщился. И было, видать, отчего. Ведь он сам же и беседовал с Игорем доверительно, когда на другой день после убийства знакомился с протоколом осмотра места происшествия и весьма противоречивыми показаниями случайных свидетелей, толком так ничего и не сумевших разглядеть, а потом читал краткое досье на покойника. И ничто не предвещало тогда неожиданно громкого резонанса. Всем казалось — очередная бандитская разборка.
Кто был погибший? Крупный уголовный авторитет из Петербурга. И коли это так, значит, убийство носит характер междоусобной криминальной разборки. Питерские сыщики к этому убийству интереса почему-то не проявили. Небось тоже решили: наверняка убрали его свои же бандиты, значит, туда ему и дорога одной головной болью меньше.
Но несколько дней спустя Прохор Григорьевич снова позвал Игоря Борисовича и сухо спросил, как продвигается расследование. Можно подумать, будто он не знал, что подобного рода преступления либо раскрываются по горячим следам, либо зависают, что называется, навсегда, а в данном случае явно просматривался именно второй вариант. Так вот он брюзгливым, неприятным тоном сообщил, что его первоначальное мнение о бандитской разборке, по некоторым источникам, которые он не имеет права разглашать в данный момент, подтверждается. Ну подтверждается, и слава богу, хотя непонятно, что здесь за особая какая-то тайна. Следующее его соображение тоже не отличалось оригинальностью. Он сказал, что убийство совершено бригадой заезжих киллеров, которые давно уже покинули, по всей вероятности, пределы страны, скрывшись в ближнем зарубежье. Другими словами, он подтверждал, что налицо очередной «висяк», или «глухарь», это уж как Игорю Борисовичу будет угодно называть. Следовательно, нечего и время зря терять. Остается одна проблема: куда исчезла свидетельница, пострадавшая при покушении? К ней имеются вопросы, значит, надо найти. А когда Нехорошев наивно этак спросил Прохора Григорьевича, у кого вопросы, тот раздраженно бросил: «У нас… у меня…» — посчитав, видимо, что этого достаточно.
Игорь Борисович, честно глядя прокурору в глаза, ответил, что сам, никому не передоверяя, отвозил ее из института Склифосовского домой, в Хамовники, где та собрала некоторые свои самые необходимые- вещи и попросила доставить ее на Ленинградский вокзал. Она собиралась уехать в Петербург, к своей тетушке. Показания она дала, и Нехорошев не посчитал нужным ее задерживать, тем более что она была все-таки ранена. Она и номер своего мобильного телефона ему оставила, и адрес тетушки, и обещала позвонить и сообщить, как добралась. А поскольку до ее поезда оставалось больше трех часов, смысла ожидать, чтобы лично по-
садить ее в купе, Нехорошее не видел и простился, вернувшись к неотложным делам. Но в Питере ее номер телефона не отвечает. Так что на сей счет пока ничего не известно.
Пристальный и изучающий взгляд прокурора подсказал Нехорошеву, что тот сильно сомневается в его объяснениях, а это — плохой признак. Но почему? Игорю Борисовичу ничего не оставалось, как поклясться всеми святыми и даже собственным здоровьем, что сказанное им — абсолютная правда. Его взгляд излучал саму искренность, а на сердце… скребли кошки. Но он подавил в себе вспыхнувшее волнение и на следующий вопрос, почему же она так стремительно сбежала из Москвы, уже спокойно ответил прокурору, что девушка, по ее словам, очень боялась мести со стороны убийц ее друга, а прокуратура не имела возможности обеспечить ее безопасность.
И добавил, в качестве «убойного» уже аргумента,