След «черной вдовы»

не нравится тот, не нужен этот, с этим танцевать не желаю и прочее, и прочее. Кто ж выдержит? Начались конфликты, спонсор по ходу дела не только отменял свои же решения, но пытался «ставить палки в колеса», доходя до прямого давления и даже угроз.
Все-таки, надо сказать, Светлана была неглупой женщиной, и тем не менее… Почему «была»? Так она ведь больше в Мариинском театре не работает, а как у нее сложится судьба в Москве, сказать трудно — при ее-то характере это вещь непредсказуемая. Словом, однажды что-то у нее со спонсором произошло, и она рассталась с ним, демонстративно заведя себе другого — много старше первого. И тоже, говорят, из тех же… После чего конфликты в труппе участились, как усилилось и ее неадекватное отношение к собственной персоне. И тут взбунтовались ее коллеги, которым надоело делать вид, что ничего в труппе не происходит и им приятно пребывать на вторых ролях лишь по той причине, что кто-то помогает театру в финансовом плане. Все случилось вполне закономерно. С одной стороны, якобы оскорбленное самолюбие, а с другой — абсолютное неприятие коллективом прямо-таки патологического зазнайства балетной примы. Конфликт дошел до предела, и последовал окончательный разрыв. Стало известно, что спонсор Светланы начал переговоры о ее переходе в труппу Большого театра в Москве. Естественно, Волковой были выданы самые лучшие творческие характеристики. В этом вопросе руководство не собиралось лукавить — талант, он и есть талант. Хотя
даже великий Пушкин ошибался, полагая, что «гений и злодейство — две вещи несовместные». Точнее, не он, а его герой, что, в общем-то, не одно и то же. Но ведь и тот же Моцарт почти ведь ровесник Пушкину: одному — тридцать пять, другому — тридцать семь, и оба — гении. И оба вполне законно могли ошибаться…
Нет, вряд ли стоило бы обвинять Волкову в каком- то целенаправленном злодействе, скорее, обстоятельства для нее сложились негативным образом. Спонсоры хорошо постарались. В результате — уехала, обиделась, хотя сама же и являлась причиной своих обид. А, что теперь рассуждать, объяснять!.. Но если интересуют сугубо личные дела — домашние там, семейные, интимные, то лучше всего обратиться к ее наиболее близкой подруге, единственной, с кем Светлана никогда не конфликтовала. Это костюмерша театра Дарья Петровна Калинова — вполне милый и отзывчивый человек. Она еще не в отпуске, и ее можно найти в театре. Она готовит свое хозяйство к плановой инвентаризации, а это мероприятие, знаете ли, чаще напоминает пожар. Либо наводнение. Короче, маленький сумасшедший дом…
Так закончил свой нескончаемый, казалось, монолог маленький и энергичный, как обезьянка, руководитель балетной труппы театра. Но, подумав, глубокомысленно добавил:
— Правда, если она вообще пожелает с вами разговаривать.
— А что, есть мотивы?
— Как вы сказали?.. A-а, ну конечно, да-да… Характер-с, однако! Впрочем, желаю удачи.
Серьезное предупреждение, подумал Поремский и отправился искать костюмерный цех, где дама с характером готовила ежегодную инвентаризацию царских одежд, дворянских камзолов, королевских нарядов, воздушных пачек, фраков, смокингов, посконных портков с рубахами и всего прочего, без чего просто физически не может существовать высокое театральное искусство. В идеале.

6

— Я на нее сильно обижена, — без предисловий и довольно резко сказала Дарья, крупная женщина лет тридцати, с простоватым и круглым, как прежде говорили — деревенским, лицом, усыпанным веснушками и крапинками перенесенной в детстве оспы на полных щеках.
Владимиру, в общем-то, знаком был такой тип людей с вроде бы незапоминающимися лицами. Но в них есть одна особенность — стоит, к примеру, такой женщине улыбнуться, чуть раздвинув полные, чувственные губы, и на лице возникает какое-то совершенно необъяснимое, немного дурашливое, но абсолютно искреннее обаяние, присущее исключительно здоровым и чистым душой людям.
— В наших отношениях я всегда была на вторых ролях, и Светка часто этим пользовалась. Я только теперь поняла, когда ее не оказалось рядом. И вообще отпала всякая нужда в моей постоянной помощи.
А это уже было сказано без злости, просто голос такой — слишком энергичный, напористый. И это обстоятельство давало Владимиру надежду, что подругу удастся разговорить, потому что первое знакомство через закрытую дверь не обещало ничего хорошего.
Костюмерша, узнав, кто к ней и зачем, с ходу заявила, что никаких показаний давать не будет, у нее нет ни желания, ни времени. И в костюмерную тоже не пустит, это запрещено утвержденной руководством театра инструкцией. Поремский возразил, что его направило к ней именно руководство театра в надежде,