«След Лисицы»

заговорил о музее Достоевского, о том, как популярен Достоевский на Западе. И между прочим, сказал, что там за любой сувенир Достоевского, за любую его вещицу платят колоссальные деньги. «Я бы, — сказал он со смехом, — и сам, не задумываясь, отдал бы…» — тут он назвал громадную сумму. Ну, посмеялись. Потом заговорили о другом. Обменялись адресами. В тот момент я и не подозревал, как трагически обернется для меня этот памятный вечер…
Починский говорил с чувством, голос его звучал то зловеще, то насмешливо, то грустно, он судорожно прижимал к груди свои большие розовые руки или делал эффектные жесты, помогая рассказу. Починский явно старался очаровать, подкупить слушателей этой своей игрой, не чувствуя всей ее неуместности и бессмысленности.
— …Вскоре я, клянусь вам, забыл об этой встрече, — с пафосом продолжал он. — И вдруг узнаю, что театр едет в Австрию на гастроли. И тут мне словно что-то в голову ударило: вот бы привезти с собой какую-нибудь безделицу Достоевского! Пошел в музей, увидел этот портсигар и потерял покой. Это было как наваждение, как рок какой-то! Снился он мне! Представлял — да так живо! — как позвоню по приезде в Вену этому искусствоведу, как встретимся, как передам ему портсигар. Деньги уже распределил, хозяином их себя уже чувствовал. И так и сяк их тратил. Потом планы начал составлять, как этот портсигар… ну, достать, что ли, — он глубоко вздохнул, широким жестом промокнул вспотевший лоб и горестно, чуть заискивающе улыбнулся. — Конец этой трагедии вы знаете. Но клянусь, все это было как мания, как болезнь. В принципе я честный человек и никогда раньше…
— Раньше было тоже не все хорошо, — сухо заметил Цветков. — Нам уже кое-что известно о вас.
— Это клевета! — воскликнул Починский. — У меня есть завистники! Я их знаю!..
— Об этом потом, — остановил его Цветков и, взглянув на Виталия, сказал: — Теперь расскажите нам о том инженере. Что он вам говорил, как выглядел?
Починский замялся.
— Я… я, признаюсь, не очень был трезв… Поэтому боюсь, что не много помню.
— Постарайтесь все-таки вспомнить.
— Ну, что он говорил… Что инженер. Командированный… Да! Что приехал с Севера…
— С Севера?! — вырвалось у Виталия. — Он так сказал?
— Да, сказал, — растерянно подтвердил Починский. — А что?
Виталий покачал головой.
— Ничего, ничего. А говорил он вам, что у него много денег, что будет широко жить в Москве? Такси, рестораны…
— Да! Представьте себе, говорил! — оживился Починский. — Он… он даже, мне кажется, платил потом по счету. Говорил, что любит московские рестораны.
— Какие именно, называл?
— Не помню… — наморщил лоб Починский. — Видит бог, не помню. Да! Сказал, что любит тихие рестораны, не в центре. «Тихие, — говорит, — встречи люблю». Да, да, это я почему-то запомнил.
— Интересно, почему? — живо спросил Виталий.
— Сам не знаю, право.
— Как он выглядит? — спросил Цветков. — В чем одет?
— Что вам сказать? Ну, высокий, плотный, лицо узкое, лысоватый, но совсем не старый. А трепач страшный! Такой, представьте, свойский, обходительный, я бы даже сказал, неглупый, мерзавец…
Починский вдруг смутился и покраснел. Он, видимо, вспомнил, что и сам здесь не только в качестве жертвы.
— Одет как? — снова спросил Цветков.
— Одет? Все, знаете, совершенно новое. Я даже обратил внимание. Серый костюм, серые ботинки, синяя рубашка.
— Так, так, — задумчиво произнес Цветков, — Ну, а вы ему про портсигар рассказывали?
Починский смущенно усмехнулся.
— Черт его знает! Прихвастнул, кажется. Вот, мол, подарок везу приятелю в Австрию.
— Все ясно, — решительно сказал Цветков. — А теперь садитесь и все, что вы нам рассказали, напишите. Это в ваших интересах.
Починский насторожился.
— Но имейте в виду, — вкрадчиво сказал он, — что портсигар все-таки украл не я.
Откаленко насмешливо спросил с дивана:
— Вы это тоже учли, составляя свой план?
— А я с вами вообще разговаривать не желаю! — вспыхнул Починский.
Потом он долго сидел над листом бумаги, сосредоточенно обдумывая каждую фразу и поминутно вытирая со лба крупные капли пота.
Все это время Цветков, надев очки, невозмутимо читал какие-то бумаги, а Откаленко с Лосевым курили и тихо беседовали о чем-то постороннем, сидя на диване. Служебные разговоры вести сейчас не полагалось, и оба посмеивались над своими усилиями обходить то главное, что волновало их сейчас.
Совсем стемнело, и Цветков зажег лампы — маленькую настольную и большую под потолком.
Наконец Починский кончил и положил на стол исписанные листы. За это время он, видимо, успокоился и даже кое-что прикинул про себя, потому что, уходя,