Слишком много убийств

последнее слово, заставив Кармайна вздрогнуть. — Она помешалась на сексе, спаривалась с тем парнем, где можно и где нельзя, в любое время суток. У него была квартира в гетто на Аргайл-авеню — мерзкая клоака с полчищами крыс, куда он таскал шлюх, включая Диди Холл. Рон познакомил Анну с Диди, а Диди познакомила Анну с героином. Вас это ужасает, капитан Дельмонико? Не торопитесь ужасаться! Самого гнусного я еще не рассказал. Анна и Диди стали любовницами. Они были неразлучны. Неразлучны…
«О Господи, — подумал Кармайн, — я не хочу этого слышать. Отдохните, мистер Смит, поспите еще немного. Любили ли вы свою своенравную дочь, была ли она такой никчемной оторвой? Кто вас разберет?»
Смит продолжал:
— И героин, и Диди стали для Анны жизненно необходимы. От Рона она перебралась в квартиру Диди. — Снова зловещая усмешка. — Ему это, конечно, не понравилось. Деньги Анны теперь доставались Диди. Думаете, я не предлагал дочери уехать куда-нибудь на западное побережье и жить там вместе с Диди в хорошем доме? Еще как предлагал. Но нет, это было бы слишком удобно для ее родителей! Ей с Диди нравилось жить в хлеву! Героин достать не проблема, а остальное не имеет значения.
— Как долго Анна и Диди были вместе? — спросил Кармайн.
— Два года.
— Это происходило в самом начале пятидесятых?
— Да.
— Значит, Диди была немногим старше Анны. Обе совсем еще дети.
— Не смейте их жалеть! И меня тоже! — закричал Смит.
— Я и не думал жалеть вас, но их мне действительно жаль. Что произошло потом?
— Рон ворвался в квартиру Диди с опасной бритвой, намереваясь свести счеты. Я плохо разбираюсь в жаргоне, но думаю, он был, что называется, «совсем укуренный». В результате бритвой воспользовалась Анна. Перерезала ему горло от уха до уха. Диди позвонила мне домой и все рассказала. Я тогда как раз… начал выполнять свой социалистический долг в «Корнукопии». Пришлось заниматься еще и этим кошмаром. Рон исчез — не надейтесь найти его тело, капитан! Оно далеко от Коннектикута.
— Где теперь Анна?
— В Сибири, в лагере, где нет ни героина, ни секса, ни шлюх, — ответил ее отец. — Ей тридцать один год.
— И все эти годы вы копили злобу на несчастную, беззащитную проститутку? — недоуменно спросил Кармайн. — Бог мой, неужто вам никогда не приходило в голову, что часть вины, возможно, лежит на вас самом?
Второй вопрос Смит пропустил мимо ушей.
— Несчастную, беззащитную — чушь! — закричал он. — Диди Холл — симптом болезни, разъедающей гниющую зловонную тушу Америки! Таких, как она, нужно расстреливать или отправлять на каторгу! Шлюхи, наркотики, евреи, гомосексуалисты, черные, подростковая распущенность!
— Меня от вас тошнит, мистер Смит, — невозмутимо сказал Кармайн. — Вы не социалист и патриот, вы — нацист. Маркс и Энгельс оба были евреями, и они плюнули бы вам в лицо! Когда вы присвоили себе личность настоящего Филипа Смита? Он был полковником армии США, но темной лошадкой. Ни с кем особенно не общался, куда-то уходил, приходил. Сослуживцы по его западногерманской базе считали его агентом одной из секретных служб. Удивляетесь, откуда мне это известно? Ведь даже ФБР пришло к выводу, что он из ЦРУ, и прекратило наблюдения. Элементарно, мистер Смит! В войну я служил в военной полиции — по старым каналам могу разузнать о ком и о чем угодно. В сорок шестом, выполняя секретное задание, один Филип Смит был похищен и застрелен, другой занял его место. Этот второй Филип Смит, то есть вы, возвратился в начале сорок седьмого года из Германии в Америку вместе с женой-иностранкой. Тогда это была не редкость. Так вы появились в Бостоне — полковник в отставке с семьей.
Смит слушал внешне спокойно, с ухмылкой на лице. Только в глазах — окошках одурманенного морфием мозга — стояли изумление и страх.
— Новоиспеченный бостонский аристократ и миллионер держался особняком — так было легче выдавать себя за Филипа Смита, благо у того не было близких родственников, а с сорокового года в городе его никто не видел — он пошел служить в армию задолго до Перл-Харбора. Со Скепсами вы «породнились» очень остроумным способом. Упоминали о своем родстве каждому встречному и поперечному, до тех пор пока все, в том числе Скепсы, в него не поверили. В пятьдесят первом году, через четыре года после появления в бостонском обществе, вы вошли в совет директоров «Корнукопии». Построили свой замечательный особняк, переехали в Холломен и стали тем, кто вы есть, — высокомерной, безжалостной сволочью. Все в «Корнукопии», включая тогда еще юного Дезмонда Скепса, приняли как данность, что в правлении вы — чисто декоративный элемент; большего от вас не ждали. В конце концов, что в этом удивительного? Обычное дело — члены правления получают жалованье, а работают