Словно в раю

Однако дискуссия быстро увяла, Онория здраво заметила, что они немногое смогут сделать, если неизвестна даже дата возвращения брата. Её мать умудрилась на протяжении десяти минут игнорировать этот факт, сравнивая достоинства небольшого приёма против грандиозного торжества и размышляя, следует ли пригласить лорда Рамсгейта и лорда Хью, или стоит ли надеяться на то, что они отклонят приглашение? Любой разумный человек так бы и поступил, но с лордом Рамсгейтом никогда не знаешь наверняка.
– Мама, – снова сказала Онория. – Мы ничего не сможем сделать, пока Дэниел не вернётся. Он может не захотеть ничего праздновать.
– Чепуха. Он, конечно, захочет. Он…
– Он с позором бежал из Англии, – отрезала Онория. Она не хотела говорить прямо, но другого выхода не осталось.
– Да, но это было несправедливо.
– Неважно, насколько это было несправедливо. Это случилось, и он может не захотеть напоминать о произошедшем.
Убедить мать не удалось, но она оставила эту тему, и им ничего не оставалось, как отправиться спать.
На следующее утро Онория встала на рассвете. Они собирались выехать пораньше, чтобы не останавливаться на ночь по пути в Лондон. Наскоро позавтракав, она пошла к Маркусу, чтобы проститься с ним. И, возможно, не только.
Но когда она вошла к нему, Маркуса в постели не оказалось. Зато там была горничная, снимавшая простыни с матраса.
– Вам известно, где находится лорд Чаттерис? – спросила Онория, заподозрив неладное.
– Он в соседней комнате, – ответила горничная, заливаясь румянцем. – Со своим камердинером.
Онория сглотнула и сама покраснела, сообразив, что это означает – Маркус принимает ванну. Горничная удалилась, унося бельё, и Онория осталась одна в спальне, размышляя, как ей поступить. Скорее всего, придётся написать ему прощальную записку. Она не может ждать его здесь, это выходит за рамки всяких приличий, превосходя все неприличные события последней недели. Существуют определённые правила, которыми можно пренебречь в случае смертельной болезни, но Маркус уже здоров и, вероятно, находится неглиже. Присутствие Онории в его спальни не приведёт ни к чему, кроме окончательной потери репутации.
Кроме того, её матери не терпится отправиться в путь.
Онория огляделась в поисках бумаги и чернил. Возле окна стоял маленький стол, и на нём она увидела…
Письмо от Дэниела.
Оно лежало на том же месте, куда Маркус положил его прошлым вечером. Два слегка помятых листа бумаги, исписанных тем мелким почерком, которым пишут, когда стараются сэкономить место. Маркус не рассказал ничего, кроме самого факта возвращения Дэниела. Что, разумеется, было самым важным, но Онория жаждала знать все новости. Она так давно ничего не слышала о брате. Пусть даже он сообщает о том, что ел на завтрак… Это же итальянский завтрак, а следовательно, нечто экзотичное. Чем он занимается? Соскучился ли он? Он уже выучил итальянский?
Онория глядела на письмо. Что ужасного в том, чтобы заглянуть в него одним глазком?
Нет. Нельзя. Это будет предательством, вмешательством в личную жизнь Маркуса. И в жизнь Дэниела.
Но, с другой стороны, что могут они обсуждать такого, что не касается её?
Она обернулась в сторону двери, за которой скрылась горничная. Оттуда не доносилось ни звука. Если Маркус закончит купание, она услышит, как он двигается. Онория снова посмотрела на письмо.
Она очень быстро читает.
В конце концов, Онория не стала принимать решение о том, чтобы прочесть письмо от Дэниела к Маркусу. Но и не запретила себе этого. Разница невелика, однако она позволила ей презреть собственные моральные устои и совершить поступок, который привёл бы в ярость её саму, если бы лежащее на столе письмо принадлежало ей.
Быстрым движением, словно скорость могла уменьшить размер греха, Онория схватила листы бумаги.
Дорогой Маркус и так далее
…
Дэниел писал о своей съёмной квартире, подробно описывая близлежащие магазинчики во всех красках, но ухитряясь пропустить имя города, где он находится. Затем он перешёл к еде, которую превозносил до небес в сравнении с английской пищей. После чего следовал краткий абзац относительно его планов возвращения домой.
Улыбаясь, Онория принялась за второй лист письма. Дэниел писал так же, как говорил, и она почти слышала его голос, звучавший с бумаги.
В следующем абзаце Дэниел просил Маркуса уведомить его мать о его возвращении, отчего улыбка Онории стала ещё шире. Разве мог вообразить Дэниел, что они будут стоять возле Маркуса, когда он станет читать его послание.
И тут, в самом конце, Онория увидела своё имя.
Я не получал известий о бракосочетании Онории, поэтому