Служители зла

не может причинить мне больше зла, чем причинил мне его…
Она не договорила. Только еле уловимое движение губ, но Игорь понял.
А поняв, содрогнулся.
По губам он прочел слово «Бог».
— Если хочешь, ты расскажешь мне все, и мы поговорим об этом, — предложил он Душке.
Та послушно согласилась:
— Да, конечно… Но не сейчас. Юлиан ждет меня и, наверное, волнуется. Я приду.
Она почти вышла, но вернулась. Серьезно взглянула на него и протянула ему то, что держала в ладони.
— Возьми.
Он взял медальон и с недоумением посмотрел на лик архангела Михаила.
— Он же нужен тебе самой! — вырвалось у него.
— Я даю тебе его на сохранение. Если он у тебя, значит, я приду. За ним.
И, резко развернувшись, выбежала.
Ее хвостик смешно запрыгал в такт быстрым шагам. Он проводил взглядом ее легкую, исчезающую в снежных хлопьях фигурку — такую же призрачную, как ветер, и остался один — наедине с мыслями, странным образом связанными со странным мальчишкой и его собакой, и лесом, и Ритой.
«Одна цепочка. Но как нащупать связь…» — подумал он, тревожно вслушиваясь в начинающую оживать темноту.
Сумерки теперь начинались рано. «С наступлением осени наступает власть темноты, — думал он. — Хотя если хорошенько подумать, то «Люциферум» переводится как «утренняя денница». Звезда. Разве не так называют его в Писании?»
И все-таки здешней темноте явно несвойствен покой.
«А он вообще тут есть?» — спросил он сам себя. Странное место…
Несколько раз сегодня Старая Пустошь показалась ему призрачной. Непонятно как и зачем выползшим из небытия подобием змеи, лежащей на этом месте в ожидании своего часа.
Странные ощущения от наступающей темноты — Игорь никогда не считал себя человеком, зависящим от капризов природы, но сейчас он испытывал на себе их влияние. Эти сумерки давили на глазные яблоки — он ощущал странную тяжесть, слегка кружилась голова… Ему отчаянно хотелось спать — да, скорее всего, он просто устал… Он пытался проанализировать все и понять.
Этот дом, в котором жила Рита, оказался просто «мечтой домохозяйки миддл-класса». Огромные, щедро залитые электрическим светом пространства комнат. Как когда-то говаривала Рита — «super», ну да… Супер-пупер-друппер… Во всяком случае, Игорь понял, почему ей нравилось тут сначала. И вытащить ее отсюда было бы трудно. Ему и самому начинало казаться, что это глупая идея — возвращаться в родную «двушку» с потрескавшимся потолком и крошечным санузлом, так и хочется сказать — «сан-узелком»…
Из огромной прихожей, где все блистало надменной, лощеной новизной, в гостиную, от великолепия которой даже у Игоря перехватило дыхание. Олигархи бьются в завистливой истерике, бывшие обитательницы Тверской — а ныне украшения великосветских тусовок — умирают в судорогах… Им такое снится только во снах, право, он теперь понимал Риту еще лучше. Это было предложено даром в распахнутые ладони двух вечных горемык с тощим кошельком, просто так… Поэтому, когда он отказался и сказал ей: «Езжай одна», она расценила это как предательство. Что ж, справедливо…
Огромный телевизор во всю стену.
«Когда же созреет плод, немедленно посылает серп, потому что настала жатва»…
С обоев таращатся пухлые католические ангелочки, украшенные виньетками, и цветы кажутся живыми. А эти пухлые ангелы… Они словно наблюдают за ними с ожиданием и насмешливостью сатиров… Ангелы-сатиры, он, кажется, сейчас додумается…
Когда же созреет плод…
— Что было дальше?
Он задал этот вопрос в никуда — в пустоту, уже не рассчитывая на ответ, уже смирившись с тем, что Рита — там, в вечности, и он никогда не увидит и не услышит ее. И никогда не узнает, какие волосы были у его дочери… И какого цвета глаза.
Голос Риты долетел сквозь толщу сгущающегося в голове тумана:
— Светлые. Русые, как у тебя. И голубые глаза…
Он тряхнул головой и огляделся вокруг.
Никого не было — на экране телевизора прыгал толстый, самодовольный проповедник, вскрикивая иногда «аллилуйя». На другом канале какие-то дамы рассуждали о великой астральной душе, и у обеих был вид бесконечно далеких от этого астрала прагматичных базарных теток. На голове у одной смешная шляпа, и она плела какой-то вздор о том, что душа «воскрешенного» переселяется в другое тело, и на секунду это даже отвлекло Игоря от собственных мыслей, — так ему хотелось выяснить: куда же, собственно, девают душу из этого тела?
К Ритиному голосу он отнесся теперь как к слуховой галлюцинации.
— Здесь страшно…
Снова этот голос, и он мотнул головой, пытаясь прогнать его.
Ему тоже здесь страшно. Он и сам не мог понять, почему у него от этого праздника изобилия и благоденствия