Смерть по сценарию

к здоровому мужику, Солдатову Никите Викторовичу, который и слова еще не сказал, но сразу было понятно, что он недоволен. На вид мужик и в самом деле был туповат: надежный, прочный, как большой дубовый пень, на котором годовыми кольцами выступали плотные, затвердевшие мозоли на крепких сплюснутых руках. В нем с первого взгляда угадывался шофер, который водит не такси и не красивую дорогую иномарку шефа, а нечто груженое, такое же тяжелое и не слишком маневренное, как и он сам. Что связывало Любовь Николаевну, худо-бедно, но закончившую факультет журналистики МГУ, с этим амбалом, как прозвал его Клишин, понять пока не удавалось.
— Все-таки чаек потом будет. Можно, мы с вами в дом пройдем? — спросил Алексей побледневшую, испуганную не меньше, чем все остальные, Любовь Николаевну.
— Лучше в беседку, в сад.
— Хорошо. Пусть будет беседка.
Они пошли по крохотному ухоженному садику, где над каждой былинкой ежедневно работало все это трудовое семейство, туда, где было сколочено из досок самодельное подобие резным и дорогим беседкам, которые можно увидеть на дачах богатых людей. Любовь Николаевна присела так, как будто собиралась сбежать при первом же неосторожном намеке. Леонидов спросил ее в лоб:
— Вы посылали на этой неделе в ГУВД конверт с продолжением романа Павла Андреевича Клишина «Смерть на даче»?
— Какой конверт, какая «Смерть…»? — Лицо еще больше побледнело, стало пепельным, зеленые глаза растворились в едкой кислоте отчаяния.
— Не слышали про такой роман? Но с писателем Клишиным были знакомы?
— Паша… Паша… — Она принялась всхлипывать, стала тереть глаза, а Леонидов ежился и подумал, что нельзя спрашивать о покойных любовниках женщин в месте, где нет поблизости воды.
Михин заикнулся было:
— Я за водой пойду? Вам плохо?
— Конечно, я слышала про этот злосчастный роман, — неожиданно заявила Любовь Николаевна, — и читала отрывки.
Воды женщина явно не хотела, вернее, не хотела, чтобы о ее истерике узнали муж и свекровь. Слезы высохли, глаза посветлели, и Леонидов понял, что никакая дактилоскопия не понадобится.
— Но я ничего не посылала, не знаю, о чем речь.
— Тогда кто? Ваш муж заявил сам на себя?
— Муж? Заявил?
— В той замечательной главе, что попала в руки капитана Михина в пятницу, — Леонидов кивнул на Игоря, внимательно разглядывавшего любовь писателя, — в той главе так упоительно рассказывается о вашем романе с Павлом Андреевичем и о том, как вас ревновал муж и как подсыпал яд в стакан. Вы помните этот стакан?
— Какой яд? Какая глупость!
— Фантазия писателя?
— Да, фантазия, — уверенно заявила она.
— А ваша любовь тоже фантазия?
— Он что, про все это написал?
— Вы не читали?
— Я не котировалась у Павла как достойный литературный рецензент.
— Что ж, тогда, думаю, вам стоит почитать. Ты позволишь? — Леонидов взял у Михина отрывок, который сегодня утром впервые прочитал сам.
Любовь Николаевна сначала колебалась: читать или не читать, потом нерешительно тронула первый листок. Ее щеки то бледнели, то краснели, она морщилась, почти плакала, потом, нахмурившись, замирала, и все ее чувства отражались на лице. Наконец все кончилось, Леонидов понял, что она уже прочитала и просто боится что-либо сказать. Сидит, не решаясь поднять глаза от бумаги и признать даже небольшую долю правды, которая наверняка там была.
— Любовь Николаевна, не надо.
— Что?
— Я и про себя и про жену свою прочитал отнюдь не деликатные вещи, что ж поделаешь. Так он врал?
— Да если бы это было правдой! Если бы было правдой! Да разве я тогда могла бы? — Она захлебнулась своим горем, как соленой морской волной, охнула и прижалась к шершавому деревянному столбу беседки.
— Вас не было на даче в тот вечер?
— Да была я там, господи, была! Только Паша меня не любил. Ну, тогда, в конце второго курса, может быть, что-то и было, хотя я никогда не верила, трудно было верить. Он все себе придумал, как придумывал эти свои романы, надо же было деть куда- то все эти красивые слова, эти описания, эту не поддающуюся контролю страсть. Все ложь. Он был человеком расчетливым, холодным, умел подавлять любые лишние чувства в себе. А любовь, по Клиши- ну, — это лишнее чувство.
— Значит, вы не были его любовницей в течение этого года?
— Любовницей? Я? Да вы на меня посмотрите: некрасивая, не слишком удачливая в жизни тетка, зажатая в тиски семейством этих людей, которым вообще наплевать на литературу, даже если я на ней деньги зарабатываю для их дурацкой дачи! Любовницей… Да если бы это было возможно, если бы он меня захотел, я бы нашла силы вырваться из этого болота, послать к чертям и самовар этот,