Смерть по сценарию

— Конечно. Но вы же сказали, что не любите творчество Клишина?
— Это лучшая его вещь. Пожалуй, ему все-таки удалось оставить что-то значимое, оригинальное, не похожее на все остальное. Я плохой критик, но мне понравилось. Покажу в издательстве, может…
— Не надо, — вмешался Леонидов. — Там есть вещи, публикации которых для себя лично я бы не хотел.
— Где? Я не нашла.
— В начале книги.
— А вы не думаете, что текста рукописи нет у кого-нибудь еще?
— А где она может быть целиком?
— Не знаю. Ищите.
— Теперь придется. Дорого бы я дал, чтобы дочитать до конца роман. Ну что, Игорь, пойдем беседовать с Никитой Викторовичем?
Они поднялись и вышли из беседки. Между деревьями Леонидов заметил натянутый гамак, там кто-то лежал. Они с Михиным проходили мимо, Алексей взглянул в тень лениво шевелящих листвой деревьев и толкнул Игоря в бок:
— Помнишь, с утра я заикался насчет того, что начну ото всей этой ерунды верить в переселение душ?
— И что?
— Теперь верю. — Он кивнул в сторону гамака.
Услышав чужие голоса, оттуда резко выскочил
парень лет четырнадцати, стройный, синеглазый, светловолосый и загорелый. Вот его лицо как раз светилось, потому что кожа была золотистой, яркие глаза притягивали взгляд так, что хотелось вставить это чудо в рамку и носить с собой, чтобы время от времени любоваться им. Леонидов спросил:
— Павел?
— Ну. — Парень захлопнул книгу и хотел пройти.
— Слушай, Паша, а ты стихи пишешь?
— А это никого не касается. — Он резко дернул плечом и быстрым шагом прошел впереди их. Леонидов усмехнулся:
— Понял теперь, кто послал тебе эти страницы?
— Да ну?
— Вот так. Только чем Клишин зацепил сынка? Про его любовь с матерью красиво написано не для Любови Николаевны. Для сына написано, точно.
— Думаешь, они общались?
— Конечно. Я теперь многое в этой истории начинаю понимать. Сейчас поговорим с Никитой Викторовичем, тогда все станет совсем ясно.
Никита Викторович места себе не находил, пока Леонидов с Михиным разговаривали с его женой. Вообще Солдатов производил впечатление стопроцентного флегматика, без всяких там меланхолических и холерических отклонений, поэтому, если он нервничал, значит, его очень сильно все происходящее задело. Увидев, как сначала пронесся мимо него в дом сын, а потом появились люди, беседовали с его женой, он дернулся и пошел им навстречу:
— Послушайте, э…
— Алексей Алексеевич и Игорь Павлович, смотря к кому вы обращаетесь, — помог ему Леонидов.
— Ну да. Вы не трогайте пацана, мужики. Пацан учится, книжки читает, и пусть себе. Экзамены у него в этой самой спецшколе, не трогайте, мужики.
— Мы не разговаривали с Павлом, а с вами вот хотелось бы.
— Ну, со мной. А что со мной говорить? Жена у меня умная, а я так, при ней. Любку спросите, если что, она и разъяснит. А я что — шофер я. Хороший шофер, конечно, начальство меня ценит, в зарплате не прижимает, дело свое я знаю, а всякие там эти интеллигентные штучки — это лучше к жене моей.
— Любовь Николаевна нам уже все и разъяснила. Несколько вопросов можно в дополнение?
— Вопросов? Да насчет чего? Насчет этого ее хмыря, что ли, которого грохнули?
— Да. О том, как вы относились к писателю Павлу Клишину.
— Как относился? Да как черт к кресту, вот как относился.
— Боялись, значит?
— Кого? Этого паршивого интеллигента? Да боялся шею ему ненароком свернуть, если он еще вокруг моего Пашки будет крутиться.
— Вашего? Разве он не сын Клишина?
— А? Любка разболтала? А клялась, дура, что не вспомнит ни разу.
— Да при чем тут жена, мальчик на Клишина так похож, что никакой экспертизы не надо.
— Похож? Ну да, не повезло.
— Он знает, что его отец — другой человек?
— Знает… Да сам черт не поймет, что он знает, а что нет. Конечно, этот писатель как узнал про сына, стал возле него крутиться, а малец и рад — как же, кровь у них родная. А когда, значит, Любку аборт делать посылал, так не подумал, что может парень родиться. А я этого парня вырастил, в садик его маленького водил, нос от соплей вытирал и в школы разные устраивал. Конечно, мне этого не понять — малец кучу бумаги марает или краски переводит — это, конечно, глупости. Профессия, она вот, — он поднял вверх свои огромные, местами порезанные руки, — в руках, а не в голове. Шел бы на механика учиться, раз не дурак, имел бы деньги, халтуру, пол- литра по выходным в свое удовольствие, жену да детишек, а то будет всю жизнь с такой-то рожей по бабам болтаться, как этот ваш Клишин. Уж слишком он красив, Пашка мой, как картинка какая — из тех, что в журналах печатают. Мужику ни к чему это. Сейчас уже девки каждый