Смерть по сценарию

— А… Ну, это всегда пожалуйста.
— Я возьму для коллекции эти размышления покойного?
— Я для тебя и прихватил копию. На ксероксе сделал, посмотри, красиво?
Алексей взял два листка, при ксерокопировании которых явно переборщили с краской, на обратной стороне одного написал адрес и телефон издательства Демина.
— Заеду как-нибудь, поговорю.
— Ты как вообще?
— Прекрасно! Лучше всех!
— Ну и молодец. Привык я к тебе за этот месяц, честное слово.
— А я тебя не прогоняю. Заходи.
— Да? — обрадовался Михин, потом замялся. — Ты извини, Леша, что с самого начала я так промазал, этот хрен здорово нас всех разыграл, не пожалел и своего времени, и чужого. Короче, бывай здоров и не думай, что это я такая сволочь.
Он положил в папку свои бумажки, поискал глазами Сашу, чтобы попрощаться, но та не выходила из дома, потом неопределенно махнул рукой в сторону и вышел из калитки на пыльную поселковую улицу. Алексей сидел на крыльце и физически ощущал, до чего ж ему мерзко. Все вокруг словно преломилось через призму его внутренней боли и кривыми лучами отскочило назад: серая, лопнувшая по швам земля, за раны которой цеплялась хилыми корнями ссохшаяся зелень; сад, седой от пыли, и пепельное небо; чешуя старой краски на доме, древние доски… Он никак не мог поверить в собственную глупость, сгибал и разгибал в руках листки и не мог сосредоточиться на написанном. Из дома выглянула Саша:
— Михин ушел?
— Да, — коротко бросил он.
— И чаю не попили? Ты что, Леша?
— Что-то сердце заболело.
— Сердце? Да ты знаешь, где оно находится? Леша, ты не шутишь? — Она спустилась с крыльца, заглянула в лицо мужа: — Он что-то сказал?
— Дал прочитать признание Клишина, что он покончил с собой.
— Кто? Паша?! Ну уж нет. — Саша потрясла возмущенно своими кудряшками, села рядом. — Да с чего ему? Тоже мне убогий.
— Не нашел смысла жизни. Горе от ума — болезнь заразная, что ж тут удивляться? Только каторжный труд и постоянная забота о хлебе насущном отбивают охоту размышлять о смысле жизни, потому что он и так ясен, а когда у человека все есть, в том числе и много свободного времени, он начинает страдать. Вот и дострадался твой писатель.
— Почему мой?
— Ты же тоже по нему чахла когда-то, как и прочие бабы.
— Леша, я была почти ребенком! Мне давно разонравились блестящие погремушки.
— Ничего, я еще разберусь с этим сволочным миром! — зло сказал Леонидов неизвестно кому и пошел на улицу, потому что лежать в доме и думать об одном и том же не хотелось.
Он направился было к лесу, когда навстречу ему из-за поворота вылетели вишневые «Жигули» Веры Валентиновны. Она сидела за рулем, весьма довольная жизнью, рядом свеженькая очаровательная Соня листала на коленях какой-то яркий журнал. Леонидов отпрыгнул с дороги на обочину, поморщился от пыли, «Жигули» резко затормозили, и старшая дама открыла дверцу со своей стороны и выглянула:
— Алексей Алексеевич! Вы далеко?
— Гуляю.
— Заходите к нам сегодня отметить. Я мяса купила, пожарим шашлычков.
Он даже обалдел: все было так, как будто ничего не случилось, просто добрые соседи общались между собой, сведенные вместе общим забором волею судьбы и вынужденные той же волею наблюдать из-за этого забора жизнь друг друга.
— А что отмечать, простите?
— А то, что проблемы мои, похоже, кончились. Пашино дело закрывают, а вы разве не знаете? Я и раньше о предсмертной записке знала, только не хотелось племянника подводить.
— Почему подводить?
— Ну, раз ему хотелось, чтобы все побегали… А мне в награду дачка и квартирка. Дачку, правда, Максим Николаевич заберет, квартирку тоже продать придется, но не с голой задницей я после всего этого останусь, нет, не с голой. Вы чем торгуете на своей фирме? Сонечка что-то говорила про бытовую технику и компьютеры. Выгодное дело? Вы постоянным клиентам большие скидки даете? Сколько процентов? А в кредит?
Поскольку Алексей молчал, застыв на пыльной обочине в состоянии, близком к полному оцепенению, энергичная дама продолжала говорить за двоих:
— Мы с вами вечерком поговорим, такие дела решаются в обстановке интимной, можно сказать. Сонечка, что ж ты ничего не скажешь?
Соня опустила стекло со своей стороны, ослепительно и невинно улыбнулась Леонидову, сняла черные очки. Он увидел глаза, такие же пепельные, как сегодня небо, заостренные зерна зрачков, ярко накрашенные, растянутые в улыбке губы:
— Я извиняюсь, Алексей Алексеевич, все эти нервные срывы, наверное, от жары. Заходите к нам, мы все равно это лето будем жить с мамой на Пашиной даче. — И она еще раз улыбнулась так многообещающе и даже, как показалось Леонидову,