Бывший сотрудник МВД по прозвищу Старик, даже выйдя на пенсию, не прекращает борьбы с преступниками… И сознательно становится приманкой для опасных бандитов, ограбивших инкассаторскую машину.
Авторы: Корецкий Данил Аркадьевич
уязвимые места, передергивала факты, подтасовывала слова, искажала события, и в результате виноватым оказывался он. Но сама-то она знала, что он ни совсем не виноват, и ненавидела его за это, как предатели ненавидят предаваемых ими людей.
Внезапно мелькнула догадка настолько ужасная, что у него ослабели ноги и вспотел лоб. Новый облик Нежинской предсказывал другое объяснение недомоганию, которое Элефантов посчитал последствием купания в холодном озере и заглушил антибиотиками! Он вспомнил слова Орехова в ресторане и ощутил прилив дурноты: во всем, что касалось теневых сторон жизни, тот был ясновидцем!
На другой день он пошел в поликлинику, усатый врач поздравил его с «боевым крещением» и посоветовал не унывать.
— Ничего страшного, вроде насморка. Через неделю будешь здоров!
Только в следующий раз не затягивай, бывают варианты похуже!
Как большинство медиков этой специальности, он был циником.
Неделю Элефантов сидел в унизительных очередях, получал болезненные уколы, сдавал анализы, белый кафель процедурной напоминал мертвецкую — наверное, потому, что внутри у него было холодно и мертво.
Когда усатый весельчак поздравил его вторично, на этот раз с окончанием процедур и «возвращением в большую жизнь», он не испытал ни радости, ни облегчения. Мир рухнул, все летело в тартарары, ничего хорошего и чистого больше не существовало.
Прекрасная Дама умерла, придя к Нежинской, он попросил вернуть адресованные покойной письма и стихи. Объясняться Элефантов не собирался, но, когда Мария удивленно-озабоченно начала расспрашивать, что случилось, он не удержался. Она разыграла изумление, попыталась убедить, что произошло недоразумение, какая-то нелепая ошибка, игра была безупречной, но с обычными неувязками концов и фальшивыми нотками. Элефантов сорвался и высказал все, что накопилось на душе. Ему сделалось страшно от тех слов, которые он бросал в красивое лицо Марии, но еще страшнее было оттого, что он говорил чистую правду. Мария разыгрывала ярость, а скорее всего ярость была подлинной, потому что вина, свежо ощущаемая во время напугавшего ее внезапного визита Элефантова месяц назад, успела бесследно выветриться, начисто забыться, и она, пожалуй, действительно чувствовала себя безгрешной.
Последовала безобразная сцена, в которой перегоревший Элефантов участвовал как зритель. Оглушенный разум плохо воспринимал происходящее, он только отметил: даже искаженное злостью лицо Марии оставалось красивым — еще одна несправедливость в длинной цепи связанных с ней несправедливостей, унижений и обид, испытанных им в последнее время.
Ему хотелось, чтобы все кончилось как можно быстрей, и наконец он дождался. Мария сунула ему пакет с письмами и какой-то сверток, сказав напоследок почти спокойно:
— Так меня еще никто не оскорблял. И я никого… Ты испортил мне настроение. И это все, что ты мог. Ведь набольшее тебя не хватит?
В голосе слышалась издевка, но уже потом Элефантов понял, она хотела узнать, не собирается ли он рассказать кому-нибудь о случившемся и приклеить ей позорящий ярлык, как полагалось по правилам известных ей игр.
Он отрицательно покачал головой.
— Прощай.
Мария распахнула дверь.
— Я и тогда, три года назад, жалела, что была близка с тобой» и сейчас жалею.
— Наверное, потому, что я хуже всех этих твоих…
Дверь захлопнулась прежде, чем Элефантов закончил фразу.
Механически он спустился на несколько пролетов, вдруг понял, что держит в руках мешающий газетный сверток, заглянув, обнаружил бельевой гарнитур — единственный подарок, сделанный им Марии, и бросил яркий комок душистого шелка в черную лязгающую пасть мусоропровода.
На строительной площадке Элефантов сжег письма, глядя воспаленными глазами, как корежатся стихи, превращаются в пепел ласковые, нежные слова. На душе было пусто, затхло и страшно, словно в разграбленном и оскверненном склепе.
Мир поблек, краски выцвели, силы иссякли.
Вдруг судьба обожгла, как крапивою, И, не веря, трясу головой, Что кобылка, до боли любимая, Оказалась распутной и злой…
Маленький Сергей стоял рядом с дедушкой Мимо, жалея умирающего жеребца. И немного — себя!
«Хватит, Серый! Все ясно, точки над «и» расставлены, надо брать себя в руки. Черт с ней, жизнь продолжается!»
Но по-прежнему солнце сияет, Зеленеет трава на лугах, И другие кобылки играют На высоких и стройных ногах!
Он пытался взбодрить себя, но это не удавалось. Перебираясь через рельсы
