София и тайны гарема

пройти между их ятаганами?! А ведь это древний обычай! Может быть, тебе, как венецианцу, это кажется не таким уж важным. Готов поспорить, что в твоих глазах этот старинный обычай не более чем смешной пережиток прошлого. Но турки, знаешь ли… Много ли времени прошло с тех пор, как их дикие орды с гиканьем и свистом носились по степям? О Аллах, я будто бы чувствую их запах! Думаешь, они забыли его? Разве я не знаю — я, Великий визирь, за которым, куда бы я ни пошел, повсюду должны нести мой личный стандарт с семью лошадиными хвостами на острие, которые я лично отсек у семи диких жеребцов…
— Прошу прощения, господин, — робко перебил его я. — Но я действительно не знаю, что это за обычай такой, проходить между мечами?
Поскольку я по-прежнему продолжал стоять, Соколли-паша, заметив, что разговор получился долгим, уселся сам, устроившись на роскошном ложе из переливающихся всеми цветами радуги подушках. Эти подушки, не считая низенького табурета, обитого таким же цветастым шелком, и занавеси, служили единственным украшением его походного шатра.
— Каждый новый султан, — начал он, — перед тем как сесть на трон, должен проползти по проходу, образованному скрещенными у него над головой обнаженными ятаганами всех его солдат. Если кому-то из янычар вдруг не понравится их новый вождь, это его единственный шанс выплеснуть свою ненависть. В таком случае ничего особого не требуется, он лишь должен дождаться, когда шея нового султана окажется под лезвием его ятагана, а потом вовремя разжать пальцы. Таков старинный обычай, а нам он достался в наследство от одного маленького кочевого племени. Если ты задумаешься, то поймешь его смысл: в племени все должны сражаться как один. Сулейман в свое время выдержал это испытание и тем самым разом завоевал любовь и безусловную преданность своих солдат. И сам он тоже знал, что может им доверять. С тех пор он больше уже не боялся, что где-то в темноте может прятаться убийца, не опасался, что ночью ему всадят кинжал в спину — однажды он сам дал им шанс покончить с ним. Конечно, все это было пятьдесят с лишним лет назад, и никого из тех, кто в тот день держал ятаган над его головой, больше уже не было рядом с ним… И все-таки об этом не забывали. Воины-мусульмане никогда не забывают о своих привилегиях, даже те, кто уже не помнит хорошенько, где лево, а где право.
А вот Селим категорически отказался пройти под мечами. Он уже успел утвердить свою власть в Константинополе, так что ему можно ничего не опасаться, заявил он. И уже принял поцелуй покорности от членов Серая

 и от всех евнухов гарема. Ну так что же? Гарем гаремом, а армия — это армия, я так считаю. Селиму очень хорошо известно, что янычары не питают к нему особой любви. Он стал султаном только потому, что двое его братьев мертвы. Солдаты любили Мустафу — любили, может быть, даже больше, чем любили его отца Сулеймана. И Баязеда тоже любили, потому что он был похож на Мустафу. Их умертвили по приказанию Сулеймана, из-за его великой любви к Хуррем, а ее сын Селим — лишь жалкое подобие своих братьев. Что ж, возможно, не зря он опасался обнаженных ятаганов своих янычар: у многих из них друзья или братья погибли под Амазией, сражаясь на стороне Баязеда. Но докажи он им свое мужество, дай им понять, что уважает и почитает их, возможно, они смогли бы простить его. «Этот дурацкий обычай оскорбит величие моего сана…» — передразнил Соколли-паша Селима.

Если уж тебе предстоит править этими людьми, негоже называть их обычаи дурацкими, варварскими или оскорбительными для тебя. И уж совсем глупо ставить гарем выше армии. Выше своих солдат. Скажу тебе больше: если ты стремишься к тому, чтобы тебя назвали жалкой, изнеженной, трусливой душонкой, это самый верный путь. А Оттоманы никогда не были жалкими трусами, иначе им бы нипочем не создать такую великую империю, как наша.
— А что, его уже так называют, господин?
— Именно так о нем и говорят, и, клянусь Аллахом, они совершенно правы. А знаешь ли ты, что Селим даже потребовал, чтобы армия доказала свою верность ему… Ты не поверишь, чем? Он захотел, чтобы солдаты подходили к его шатру и один за другим целовали ему ноги, будто перед ним не янычары, а женщины из гарема. «Пусть сам придет и поцелует нас в зад!» — ответили солдаты.
Говорю тебе, мне пришлось потратить немало сил, чтобы помешать им тут же разбежаться. И это когда тело их бывшего господина еще не было опущено в могилу! Но им уже все равно. Пришлось пообещать им по две тысячи кошельков сразу же после того, как мы вернемся домой.
— По две тысячи кошельков каждому? — опешил я, не веря собственным ушам.
— Да, да, каждому! По две тысячи кошельков каждому из этих разбойников и головорезов! Клянусь, я нисколько