Продолжение романа «София — венецианская наложница». Мастерство американской писательницы Энн Чемберлен создает неповторимый восточный колорит. Новая встреча с главными героями порадует любителей любовно-исторического романа.
Авторы: Чемберлен Энн
смущенно потупилась. — Даже ради тебя, мой дорогой Абдулла.
— Ее появление всегда щекочет нервы. Когда Сафия здесь, в вашем доме, я всегда начеку. Пока она тут, я никогда не отправлюсь спать, как бы поздно уже ни было. Даже стараюсь не дремать. Стоит мне только сомкнуть глаза, как мне кажется, что она тут же воспользуется этим, чтобы сыграть со мной какую-нибудь злую или жестокую шутку.
— Но зато она уже лишилась возможности смущать твои мысли, когда ты не спишь.
— София Баффо никогда не смущала мои мысли…
Я осекся. Наши взгляды внезапно встретились, и в глазах Эсмилькан я прочел сочувствие. Она тотчас отвернулась, а я вдруг почувствовал себя настоящим дураком.
— Ей больше не удается заставить тебя чувствовать себя несчастным? — спросила госпожа.
— Ну, слава Аллаху, это не такая уж маленькая победа, — усмехнулся я.
— Как бы там ни было, мне больно, когда я вижу, что ты несчастен.
— Благодарю вас от всего сердца, госпожа.
— Тогда сделай мне одолжение, Абдулла, и впредь будь поласковее с Сафией.
— Ради вас, госпожа, я постараюсь.
— Не ради меня, Абдулла — ради нее. Теперь, когда я ощущаю, как внутри меня зародилась новая жизнь, мне особенно больно думать, что она живет с моим братом так долго — намного дольше, чем я с моим господином, — а у нее все еще нет детей. И, может быть, никогда не будет.
— Ах, так вот из-за чего весь разговор! — рассмеялся я.
— Конечно. Тебя это удивляет?
— Моя дорогая госпожа, какое же у вас нежное сердце! — вздохнул я. Просунув руку под газовый шарф, спустившийся ей на шею, я ласково погладил бархатистую кожу Эсмилькан.
Повинуясь легкому нажиму моих пальцев, она повернула ко мне голову, и я заглянул ей в глаза. В них стояла печаль. Я еще раз убедился, что бездетность Сафии искренне огорчает мою госпожу. У меня вырвался вздох — ангельская красота Эсмилькан была только отражением ее чистой и доброй души. Разве имел я право огорчать ее?
Решив сменить предмет разговора, я отвернулся и с притворным восхищением принялся разглядывать комнату, будто впервые увидев, как она преобразилась за последние дни. Но, если честно, все в ней было сделано по моему вкусу. Я самолично не раз обдумывал каждый завиток причудливой инкрустации из перламутра и слоновой кости, сейчас украшающей панели из оливкового дерева.
— Должно быть, вы очень гордились, показывая эту комнату своим сестрам и подругам. Даже сейчас, когда в ней нет жаровен, она все равно очень хороша, — заметил я. — Вы можете гордиться тем, что сделали, моя госпожа.
— Что
мы сделали, Абдулла, — поправила меня Эсмилькан. — Я хорошо понимаю, что не смогла бы обойтись без твоей помощи и советов.
— В любом случае, комната стала намного красивее. Особенно если вспомнить, какой она была, когда мы увидели ее в первый раз, — кивнул я.
— О да! А ты помнишь, как в самый первый вечер ты пообещал мне дворец, построенный «великим архитектором Синаном»?
— Ну, я ведь сдержал слово, не так ли?
— Да, конечно. Жаль только, что штукатурка кое-где еще не высохла. А мебели тогда вообще не было. Помнишь, как мы спали на ковре, а в комнатах пахло сыростью и везде бродило гулкое эхо?
— Это было настоящее приключение, разве нет?
— С тех пор, как я встретила тебя, у нас что ни день, то приключение.
Я отвернулся: взгляд Эсмилькан жег меня, словно жаровня, в которой развели слишком сильный огонь.
— Ну, за это время кое-что все-таки изменилось…
— И вот теперь, когда Сафия уехала на время… — Эсмилькан не договорила, и я услышал тяжелый вздох.
— Вы будете скучать по своей семье и друзьям, не так ли?
Эсмилькан, потеребив пуговицы на йелеке, вновь невольно расстегнула одну и опять застегнула ее.
— Теперь со мной Айва. А потом и малыш — если будет на то воля Аллаха! И ты тоже, Абдулла.
— Да будет на то воля Аллаха! — эхом повторил я. Больше потому, что это произнесла Эсмилькан, сам я не слишком на это надеялся. — Если Аллах захочет. — Я улыбнулся своим словам, но тут же спрятал улыбку. Не хватало еще разрушать наивную веру моей госпожи. Я ничего не сказал, да и что было говорить. Аллах тут был ни при чем. Я дал клятву защищать Эсмилькан до самой смерти и сдержу свою клятву — тому порукой мое слово.
Впрочем, я скоро заметил, что и Айва тоже, кажется, полагается не столько на волю Аллаха, сколько на себя. Выяснилось это очень скоро. Всего несколько дней спустя она позвала меня помочь ей разместить в стенных шкафах заново отделанных зимних покоев целую кучу снадобий и лекарств, которые она привезла с собой.
