София и тайны гарема

ее, словно ароматная ванна. Всегда алебастровая кожа девушки побелела и стала упругой. Поглаживая ее кончиками пальцев и ощущая их прохладное прикосновение, Сафия задумалась.
«Когда турки превозносят до небес красоту девичьего лица, сравнивая нежную кожу с сыром фета

, — презрительно сморщилась она, разглядывая себя в зеркало, — мне право, смешно! То же мне еще одно турецкое лакомство! Нет уж, предпочитаю свою, похожую на драгоценный алебастр. Сыр такой рыхлый, ноздреватый. А вкус у турок явно не отличается изысканностью. Впрочем, и то и другое достаточно легко переварить!»

В очередной раз убедив себя в том, что она занимает совершенно исключительное положение, которое ничто не в силах поколебать, Сафия совершенно успокоилась на этот счет и снова позволила себе переключиться. Теперь ее внимания удостоилась хрупкая прозрачная склянка голубого стекла, где Сафия держала крем, помогавший поддерживать ее красоту. Стекло явно из Мурано, тут же отметила она про себя, но сердце ее при этом не забилось чаще. Такие чувства, как тоска по навеки утраченной родине или одиночество, были знакомы ей лишь понаслышке. А то, что склянку выплавили в Мурано, только лишний раз подтверждало факт существования прочных торговых и политических связей между ее прежней и новой родиной.
Взгляд Сафии упал на руки, которые держали перед ней зеркало, — узловатые суставы, с навечно въевшейся в поры зеленью: Айва вечно возилась с лекарственными травами. Подавив вздох, она позволила этим рукам зачерпнуть из склянки крем и втереть в ее лицо.
Она была даже рада ненадолго отвлечься от мыслей о своем новом евнухе. Что ж, наконец-то ей повезло — она нашла для себя собственного евнуха, причем такого, кто мог со временем стать ее вторым «я». А может, предложение Айвы действительно взволновало ее. Но скорее трепет, который испытывала Сафия, имел куда более таинственное происхождение: — ей казалось, она сейчас там, с Газанфером. Представив, чем он сейчас занят, она даже слегка зажмурилась.
Сафия промолчала, не ответив на приглашение повитухи. Когда же дразнящее, волнующее ощущение мысленного слияния с евнухом схлынуло, она, очнувшись, заговорила совсем другим тоном. Только в голосе ее сохранилась та волнующая, чувственная хрипотца, благодаря которой, как это было известно Сафие, повитуху тянуло к ней словно магнитом.
— От того, как дальше будет продолжаться война с Португалией, зависит, насколько охотно ты станешь умащать мое лицо своими чудодейственными снадобьями, моя дорогая Айва.
— О прекраснейшая, я не перестану ухаживать за твоей красотой, даже если миндаль будет на вес золота!
Сафия тяжело вздохнула с таким видом, словно весь мир был против их дружбы с повитухой.
— Хотелось бы мне… — Она помолчала немного, позволив воображению Айвы заполнить оставшуюся паузу, потом продолжала, недовольно оглянувшись через плечо на других женщин в комнате. При этом лицо у нее было таким, словно именно их присутствие здесь и служило главной причиной того, что ее желание не могло мгновенно исполниться.
— …хотелось бы мне, чтобы его величество захватил побольше рабов. Достаточно, чтобы можно было поскорее закончить строительство канала, соединяющего Средиземное море с Красным. Тогда наши корабли получат выход к Суэцу. Это окончательно подорвало бы силы проклятых португальцев, поставило бы их на колени!
— О Аллах всемогущий, да какое же отношение к тебе имеет какой-то канал, мое сердечко?
— Иногда узость твоих суждений, Айва, просто ставит меня в тупик. Послушай, ты же умная женщина, может быть, самая умная в этом гареме.
— Могу ли я принять это за комплимент? — Айва смущенно подергала прикрывавшую лицо вуаль, словно впервые за весь день вспомнив о ней.
— Конечно.
— Я не уверена. Иногда мне было бы приятнее услышать, как ты называешь меня красивой.
— Ну, моя дорогая Айва, будь ты и в самом деле красива…
Сафия, спохватившись, прикусила язычок, но было уже поздно. И вдруг она услышала, как Айва беззаботно рассмеялась, словно ничуть не обидевшись. С души у девушки словно камень упал.
— Порой мне кажется, что красота твоя может сравниться разве что с твоей мудростью, — произнесла Айва, — как будто кто-то, в ком есть хоть капля ума, стал бы мечтать еще и о красоте в придачу.
— Ну а как же иначе? Любая женщина…
— Да, да, и это, разумеется, свидетельствует о том, что ты не только самая прекрасная женщина в нашем гареме, но еще и самая умная, верно?
Сафия обрадовалась, услышав, что повитуха снова рассмеялась, хотя смех старухи был какой-то странный, с легким, но едким привкусом горечи, и