София и тайны гарема

— Ты читаешь замечательно, любимый, — усмехнулась Сафия. — Мне на миг даже показалось, что она тут, вместе с нами.
— Слава Аллаху, нет.
И тут, словно в подтверждение его слов, крыша паланкина, которую он незадолго до этого велел открыть, непонятно почему с громким стуком захлопнулась. Захлебываясь смехом, Сафия слышала громкие проклятия носильщиков. Принц крепко схватил ее за плечи и держал до тех пор, пока носильщики с трудом восстанавливали равновесие, если не забывать про жару и немалый вес носилок, от которых у них ломило плечи.
Может быть, куда вернее было бы сказать, что это она берет его с собой повсюду, где требуется присутствие губернатора, хмыкнула про себя Сафия.
Сафия подобрала ноги, на которые всей своей тяжестью навалился Мурад, и аккуратно оправила тяжелый рытый бархат, из которого был сделан полог паланкина, чтобы не помять свой летний наряд из тонкого, как раз для лета, шелка. То, что Мурад читал ей вслух письма матери, своим открытым неповиновением бросая ей вызов, стало обнадеживающим знаком. Настолько обнадеживающим, что Сафия, улыбаясь, ласково пощекотала выкрашенными хной кончиками пальцев щеку Мурада. Судя по всему, он не возражал, и рука ее моментально скользнула за пояс его шаровар.
Прижавшись губами к его лбу, она тоненьким голосом прошептала:
— Твоя мать пишет такие ужасные вещи, и ты осмеливаешься не повиноваться ей?
— Пусть пишет все, что ей хочется. — Задыхаясь, Мурад осыпал поцелуями ее шею, веки полузакрытых глаз, со стоном прильнул к ее губам. — Этому письму недели две, а то и больше. Кому это важно, что она думает, тем более здесь, где я бей? Это письмо — всего лишь листок бумаги, один из сотни таких же, не больше!
— И все-таки, когда речь заходит о том, что для меня важнее всего, ты не осмеливаешься противоречить ей…
Сафия не закончила, почувствовав, как мгновенно закаменело под ее пальцами тело Мурада. Он отшатнулся. Вопрос о браке вечно стоял между ними, хотя Сафия, отлично зная, что он просто не выносит эту тему, старательно избегала заводить его. Она безумно боялась выглядеть в его глазах сварливой, хотя, в сущности, никогда такой не была. Но порой ей казалось, что она похожа на попугая, которого выучили одной-единственной фразе.
„А что случается с попугаем, когда он надоедает?“ — с грустью думала она. — Его продают».
— Я ничего не обещал матери, ничего, кроме этого. — Губы Мурада, всегда такие яркие и пухлые, побелели и сейчас были похожи на узкую прорезь между усами и бородой. — Она ведь моя мать. Это доставит ей радость, и она будет довольна. И ты тоже, красавица моя, должна научиться быть довольной. Ты ведь все время со мной.
— От этого мне только тяжелее, любовь моя. Быть с тобой и не являться твоей законной женой — значит дать повод людям смеяться надо мной.
— Может быть, кто-нибудь и смеялся бы над тобой в Венеции. Но здесь никто не осмелится это сделать. Прошу тебя, любовь моя, будь терпеливой. Поверь, что ничто не доставило бы мне большей радости, чем сделать тебя своей законной женой перед всем миром, как это когда-то сделал мой дед, взяв в жены мою бабку, — да благословит Аллах ее душу.
— Ну, так сделай это.
— Я дал матери слово.
— Нарушь его.
— Я… я не могу.
— Да, это верно. — Сафия с угрюмым видом отодвинулась. — Только, боюсь, ни одна женщина в мире не будет достаточно хороша для ее драгоценного мальчика.
Даже не глядя на него, Сафия почувствовала, как он болезненно поморщился при слове «мальчик». Но она сказала это нарочно, чтобы еще больше разозлить его.
— Обычай потомков Оттоманов не жениться уходит своими корнями еще к…
— Да. Знаю. К Тамерлану.
— Когда мы были еще лишь крошечным племенем, Тамерлан покорил нас.
— И с тех пор у вас так и не дошли руки привести в порядок побережье возле Измира.
— Тамерлан забрал себе любимую жену моего предка Баязеда Первого, увел ее за собой в цепях. Делал с ней такие вещи, что мой язык отказывается описать их тебе. Прошли долгие годы, прежде чем его сыновья смогли смыть с себя пятно позора и вновь покрыть свое имя уважением в глазах других людей. Теперь мы стали великим народом. Нет ни одной принцессы в Европе или Азии, которая бы стоила того, чтобы ради политического альянса осквернить королевское ложе…
— Осквернить?! Вот это здорово!
— Прости, любовь моя, я не имел в виду тебя. — Он робко коснулся ее плеча, но Сафия сердито сбросила его руку.
Мурад сделал попытку зайти с другой стороны:
— Ни один раб не способен так опорочить честь мужчины, как его жена.
— Уж не хочешь ли ты намекнуть, что сам ты так слаб — ну, по сравнению с твоим дедом, которого прозвали Великолепным, — что боишься