София и тайны гарема

она сидела, любуясь каменным изваянием женщины, тем сильнее становилась ее уверенность, что евнух не случайно выбрал для нее именно это место. И тем труднее ей становилось оставаться невозмутимой.
Похоже, Сафия была не единственной, заметившей красоту этого места. Вереница местных женщин тоненьким, но непрерывным ручейком текла к пещере, где находилось святилище древней богини.
— Греки? — Это было первое, что пришло ей в голову.
Белоснежный тюрбан, похожий на сахарную голову, безмолвно качнулся в ответ.
Острый укол разочарования, который она ощутила при этих словах, удивил ее саму. Она почти не сомневалась, каков будет его ответ: большинство крестьян в здешних местах до сих пор придерживались старой веры. И вот теперь ее подозрения подтвердились. Стало быть, ей даже нельзя будет спуститься туда, чтобы поболтать с женщинами. Хотя греки-мужчины знали турецкий язык достаточно хорошо, чтобы чувствовать себя на равных с турками, однако их женщины до сих пор почти поголовно говорили только на языке своих предков. Раньше Сафия никогда не жалела, что не знает греческого. Конечно, ей часто случалось видеть, как гречанки, устроившись на балконе или на плоской крыше дома, ловким движением кидают вниз веретено, чтобы потуже натянуть нитку — так рыбак закидывает удочку в реку. Или — в основном старухи — часами сидят на крыльце, вяжут толстые носки из грубой шерсти, проворно орудуя сразу пятью изогнутыми, как рыболовный крючок, спицами и приглядывая за стайкой черноглазых ребятишек, которые крутятся тут же возле ног.
Гречанки не были обязаны вести столь же строго уединенный образ жизни, как это предписывалось мусульманским женщинам, но Сафия никогда особо не завидовала им. Да и чему тут было завидовать: все они по большей части были почти что нищие, так что вряд ли кому-то могло прийти в голову покуситься на них. И уж конечно, ни одну из них никогда не несли в паланкине под охраной целого взвода янычар!
И вот теперь, жадно разглядывая древнее святилище в горах, Сафия вдруг почувствовала, что отдала бы многое, лишь бы только чуть-чуть поболтать с этими женщинами.
Несмотря на то что некоторые из них были одеты в полосатые, белые в темно-синюю или красную полоску юбки, как это принято у гречанок, Сафия поняла, что большинство этих женщин вдовы. Сбившись в кучку, они напоминали зловещую стаю ворон — все, что было на них надето, вплоть до чулок и нижнего белья, даже носовые платки, которые по обычаю отсылают к красильщику в день похорон, было черного цвета.
«Но что у меня может быть общего со всеми этими женщинами, к которым жизнь обернулась своей черной стороной?! — примерно так обычно рассуждала Сафия, заметив какую-нибудь вдову. — Ведь их жизнь, так или иначе, уже кончена».
И вот сейчас впервые она вдруг разглядела в них женщин — возможно потому, что не все в этой скорбной процессии оказались старухами. Только теперь Сафия вдруг со всей очевидностью поняла то, что прежде почему-то никогда не приходило ей в голову: любая женщина, даже совсем еще юная и очаровательная, может прогневить небеса. И тогда они — да сохранит нас святая Агнесса от такого несчастья! — обрушат на нее свой карающий гнев. И та, что вчера еще смеялась от счастья, сегодня, закутавшись в черные одежды, в угрюмом молчании побредет в горы, чтобы там, среди отрогов, в одиночестве выплакать свое горе.
Многие из этих женщин принесли с собой нехитрые дары. Одни — просто цветы, астры, вроде тех, что лежали сейчас на коленях Сафии, такие же скромные букетики кучкой лежали возле ног статуи. Гораздо чаще приносили медные подносы с вареной пшеницей. Вот и сейчас то тут, то там на чьей-нибудь закутанной в черный платок голове покачивался поднос. Даже успев остыть, пшеница пахла так, что у Сафии закружилась голова. А когда были сняты грубые салфетки, прикрывавшие остальные подносы, у нее вырвался вздох изумления: букеты из цветов и листьев, кусочки цветного сахара, миндаль, базилик, корица, кунжут, изюм, сушеные фиги и еще многое другое были грудами свалены к ногам богини.
— Пища для мертвых, — шепотом пояснил Газанфер. — Древний обычай, символ скорби Цереры по своей дочери Персефоне.
Усевшись в кружок, большинство женщин принялись поглощать свои дары, запивая их вином в компании своих подруг. Никакой особой скорби Сафия при этом не заметила. Когда же подносы опустели, женщины, водрузив их на головы, вновь потянулись цепочкой туда, откуда пришли.
Напоследок одна из старух, бродившая возле них в надежде на подачку, оглянулась посмотреть, не осталось ли чего-нибудь съедобного. «Она сама похожа на скалу», — подумала Сафия, хотя одежда ее, больше напоминавшая рваную тряпку, со временем стала непонятно какого цвета.