София и тайны гарема

Судя по лицу парня, он был только рад выполнить этот приказ, поскольку как раз в эту минуту киль «Эпифании» снова чиркнул по песку. Схватившись за штурвал, рулевой налег на него всей тяжестью своего тела, и наше судно стало грузно разворачиваться. Из груди у меня вырвался облегченный вздох. Итак, мы хотя бы не сядем на мель, хотя благодаря такому маневру мы теперь направлялись прямо к эскадре Пиали-паши.
— Они приближаются, вы, идиоты! — заорал Джустиниани. — К портам, живо! И уберите женщин и детей в трюм, чтобы не путались под ногами!
Но куда им было деться, беднягам? Где скрыться? Только в объятиях друг друга!
— Эй, ребята, заряжай! — гаркнул Джустиниани.
— Нет! — крикнул я и резким движением выбил из рук матроса первое же ружье, которое попалось мне на глаза. — Нет, ни в коем случае! Вы что, с ума сошли? Тут же женщины, старики, дети! Джустиниани, мы будем вести переговоры.
— Никаких переговоров! Пока я жив, я не стану ни о чем договариваться с этим Богом проклятым язычником! Даже если на кон поставлена жизнь наших женщин и детей! — В лучах выглянувшего из-за горизонта солнца лицо его лоснилось от пота. Не слушая меня, он припал щекой к затвору собственной пушки — превосходного легкого фальконета

, лучшего из всех, что были на борту «Эпифании». — Мы все умрем мученической смертью, пусть! Но сначала… Ага, я взял на прицел этот проклятый ялик!

Да уж, в этом можно не сомневаться, мрачно подумал я. Один выстрел из пушки — и мученическая смерть всем нам обеспечена. Нужно было помешать ему, пока еще не поздно.
— Мы начнем переговоры, — отрезал я, постаравшись вложить в эти слова как можно больше твердости. Краем глаза я с радостью и облегчением заметил, что порох остался лежать, где лежал, пусть и достаточно близко от проклятого фальконета. Что ж, пусть так. По крайней мере сейчас это было самое большее, на что я мог рассчитывать.
— Эгей! — услышал я чей-то крик, долетевший до моих ушей через фальшборт «Эпифании». Пока мы с Джустиниани пререкались между собой, а матросы, растерявшись, ждали, что будет дальше, никто не заметил, как ялик подошел совсем близко. Однако турки, похоже, до сих пор что-то подозревали, потому что окликнули нас на ломаном итальянском.
— Друг или враг? Летите-то вы под флагом султана, но вот куда? Мы вам не верим!
Джустиниани будто прирос к месту. Покрытое крупными каплями пота его лицо, несмотря на покрывавший его коричневый загар и задубевшую от соленых морских ветров кожу, вдруг сделалось мертвенно-бледным, как у покойника. Сообразив, что помощи от него ждать не приходится, я понял: мне придется взять переговоры на себя. Медленно, чувствуя, как мои подошвы будто прилипают к палубе, я подошел к борту и свесился вниз.
— Эгей! — крикнул я им в ответ, еще до конца не уверенный в том, что мой голос меня не подведет. Окинув быстрым взглядом ялик, я убедился, что у турок ружей не меньше, чем у нас самих. Пороха тоже было в избытке. Иначе говоря, они были вооружены до зубов.
— Эгей! — повторил я, а потом перешел на турецкий. — Я евнух Соколли-паши.
— Евнух?! И ты принадлежишь Соколли-паше?! Что-то не верится. — Команда ялика принялась перешептываться, бросая в мою сторону подозрительные взгляды.
Ялик между тем неторопливо покачивался на волнах, и ятаганы турок зловеще поблескивали в лучах утреннего солнца, как зарождающиеся искорки вот-вот готового вспыхнуть ярким пламенем огня.
— Его гарем тоже здесь, на борту корабля. Поверьте честному слову правоверного, что держит свой пост вместе с вами. Клянусь вам своей мужской плотью, той самой, которую собаки язычников некогда разорвали клыками на улицах Пера, это так. Защищать его от опасности — мой святой долг, возложенный на меня моим господином и повелителем. Умоляю вас, позвольте мне доставить гарем визирю в целости и сохранности. Не дайте ему погибнуть. Ради Аллаха, помогите избегнуть той кары, что вы уготовили для жителей острова Хиос!
— Что-то ваше судно больно низко сидит на воде, евнух. Не слишком ли велик этот гарем для одного мужчины, пусть и визиря? — не без юмора, хотя и довольно скептически бросил один из янычар. Но я принял это за добрый знак. Кое-кто из тех, кто был на борту ялика, уже опустил ружья.
— Да, да, господин. Вы правы. Тут… тут еще женщины и дети. Женщины и дети, которые были добры к моей госпоже. В благодарность за эту доброту моя госпожа решила взять их под свою защиту, укрыв их покрывалом своего милосердия. «Красиво звучит, если учитывать, что речь на самом деле идет о ее шальварах», — промелькнула у меня в голове шальная мысль. Я вовремя прикусил язык, давая сидевшим в ялике время хорошенько поразмыслить