Продолжение романа «София — венецианская наложница». Мастерство американской писательницы Энн Чемберлен создает неповторимый восточный колорит. Новая встреча с главными героями порадует любителей любовно-исторического романа.
Авторы: Чемберлен Энн
В эти дни она, по-моему, нянчилась и возилась с ним куда больше, чем любая из его нянек. И уж, конечно, больше, чем сама Сафия. Та, почти не замечая ребенка, молча металась из угла в угол, словно львица в клетке. Насколько я помню, она вообще один-единственный раз упомянула о сыне: Прекраснейшая, внезапно вспомнив об инкрустированной самоцветами люльке, в которой всегда качали отпрысков королевской крови, посетовала, что та осталась в Константинополе.
— В его честь закололи пять баранов, — сказала Эсмилькан, пытаясь утешить подругу. — И не только здесь, но в каждом районе столицы. Со стен Константинополя семь раз палили пушки. Представляешь, целых семь раз! А когда родилась я — всего три!
— Ах, а я была тут и не слышала всего этого! — Сафия, окончательно выведенная из себя, вдруг ни с того ни с сего накинулась на повитуху. — Идиотка несчастная! Как ты могла забыть про люльку?! — вопила она. — Ну и что нам теперь без нее делать? Еще чего доброго, люди и впрямь примут его за ублюдка какой-нибудь шлюхи!
Наступило гробовое молчание. Айва и ухом не повела, словно не слышала. Не обращая ни малейшего внимания на ярость Сафии, она взяла с тарелки еще одно печенье и невозмутимо сунула его в рот.
— По-моему, он совершенно обычный. Ничем не отличается от других детей, — заметила Сафия, не сделав ни малейшей попытки подойти к сыну. Все это время она вообще старалась держаться от него на почтительном расстоянии.
— Машалла! — только и смогла пробормотать Эсмилькан, хотя в ее словах я не почувствовал ни малейшего осуждения в адрес новоиспеченной мамаши. Впрочем… Вполне возможно, ей припомнилось старинное суеверие, что не стоит хвалить новорожденного, так и сглазить недолго, — уж лучше обругать бедняжку последними словами. И поскольку у нее явно язык не поворачивался сказать что-нибудь в этом роде, она принялась усердно твердить: «Чеснок, чеснок», стараясь такой присказкой отвести дурной глаз.
После этого Эсмилькан уже не знала покоя: и сам малыш, и колыбелька, в которой его качали, да и вся комната очень скоро оказались заваленными соответствующими изречениями из Корана и кусочками голубого стекла. А уж сколько моя госпожа приказала принести сюда чесноку, это просто уму непостижимо! Всякий раз, произведя на свет своего собственного ребенка, она бывала слишком слабой, чтобы позаботиться об этом самолично — до того, как Аллах призывал ее долгожданного малыша к себе. Зато сейчас она решила позаботиться обо всем заранее.
— Веньеро! — окликнула меня Сафия. — Помощник
bailo , — прошипела она по-итальянски, уже в который раз напомнив мне о своем поручении.
— Помощник
bailo ? Что это значит? — удивленно пробормотала Эсмилькан. Оказывается, она вовсе не так уж замечталась, любуясь тем, как юный принц, не просыпаясь, справляет свою нужду, и расслышала вопрос Сафии — тот самый вопрос, который сам я постарался не услышать. Оказывается, даже этот неожиданный прилив материнских чувств не изгладил из ее памяти те немногие итальянские слова, которым я успел ее научить.
Поэтому, когда мы остались с Эсмилькан одни и моя госпожа, как я и надеялся, изрядно устав от хлопот с малышом, прилегла, я, воспользовавшись ее кратким отдыхом, все ей объяснил. Сафия, уже почувствовав приближение родов, дала мне еще и второе поручение. К моему величайшему удивлению и, признаться, неудовольствию. При этих словах госпожа подпрыгнула, как ужаленная, и велела рассказать обо всем подробнее.
— И ты так и не знаешь, зачем ей вдруг понадобился этот Барбариго? Ты даже не удосужился отыскать его? — возмутилась Эсмилькан с таким обиженным видом, словно я решился проигнорировать ее собственный приказ.
— Она хотела, чтобы ребенка окрестили, по крайней мере она так сказала.
— Ну и что, по-твоему, в этом дурного? — напустилась на меня Эсмилькан. — Да будет на то воля Аллаха, со временем ему, конечно, сделают обрезание, как и положено у правоверных. А сейчас пусть окропят святой водой. Священный кинжал позаботится о том, чтобы малыш рос в истинной вере.
«Да, как он позаботился об этом, когда речь шла обо мне», — с горечью подумал я, но предпочел оставить свои мысли при себе.
Но моя госпожа не успокаивалась.
— Ах, Абдулла, неужели же ты не заметил, как расстроена бедняжка Сафия?
— Почему не заметил? Заметил, конечно.
— И у тебя хватает жестокости отказать в такой малости молодой матери? Неужели тебе не хочется сделать ее счастливой?
— Такое под силу только Аллаху.
И хотя моя госпожа не сочла нужным спорить со мной, но и отступать она, по-видимому, тоже не собиралась.
— Гарем, — заявила она, — и создан-то был, собственно говоря,
