София и тайны гарема

осени, когда она вновь вернулась ко мне под предлогом игры в шахматы, минуло уже полгода, как Соколли-паша уехал из Константинополя — шесть долгих, унылых месяцев. Он был по-прежнему рядом со своим господином, сражался с неверными у Дануба. Конечно, в этом состоял его первейший долг, кто бы спорил? Осуждать его или жаловаться было бы просто смешно.
Но утроба Эсмилькан была пуста вот уже почти восемь месяцев. Естественно, она горевала, и я знал это лучше, чем кто-либо другой. И вместе с тем, мне кажется, в какой-то степени она была даже рада, что может жить, не чувствуя, как очередной плод зреет у нее внутри лишь для того, чтобы в свой срок упокоиться под могильной плитой, что у нее появилась наконец возможность немного отдохнуть, набраться сил перед тем, как взвалить на себя новое бремя. И мне лестно и радостно было надеяться, что я тоже в какой-то степени помог ей заполнить царившую в душе пустоту.
Соколли-паша, в тех случаях, когда он вообще писал, давал понять, что у него есть и другие заботы, помимо появления на свет долгожданного наследника. Как правило, все его письма писал личный секретарь. Не узнать их было просто невозможно — с огромными полями, как предписывалось для всех официальных бумаг, при этом каждая буковка, казалось, настолько тщательно взвешена и продумана, словно была обложена государственной пошлиной. Как только прибывала очередная почта, там оказывалось и письмо для нас. Может, это покажется странным, но чаще всего все письма были адресованы мне, а не моей госпоже. Естественно, я читал их вслух. Впрочем, думаю, мой господин именно на это и рассчитывал.
Из писем мы с Эсмилькан узнали, как Сулейман удивил всех, когда, даже сидя в повозке, умудрялся управлять своими войсками. Беспомощный, одним мановением своей старческой, но все еще могучей руки, он вел их вперед, и враг бежал перед ним, не чуя ног, едва завидев приближение его армий. Узнали мы и о нескольких славных победах, которые одержал Сулейман этой весной еще до первых дождей.
И вот теперь, когда дождь лил наконец и в Константинополе, там, среди гор Словакии, наверняка уже вовсю валил снег. А это означало, что очень скоро армии придется повернуть назад. Однако ждать этого придется еще долго, но не потому, что их предводитель печется о своем собственном здоровье. Такой уж человек был Сулейман.
Это были очень долгие шесть месяцев.

Пухлое личико Эсмилькан освещала ярко горевшая лампа. Глаза ее были прикованы к шахматной доске, внимание целиком поглотила игра. Воспользовавшись этим, я незаметно наблюдал за ней. Она, несомненно, была красива. Нет, не той красотой, от которой у мужчин захватывает дух, однако мягкость и нежность ее лица наполняли душу покоем и умиротворенностью. Таким же был и ее ум, подумалось мне. Вот и сейчас она с безыскусной радостью ребенка наслаждалась любимой игрой, но ни азарт, ни ревнивое желание победить во что бы то ни стало не доставляли ей такого удовольствия, как наши разговоры. Все это было похоже на детскую игру.
— Увы, сколько ни в чем не повинных людей гибнет во время войн, смысла которых они даже не понимают! — воскликнула госпожа. — Я молю Аллаха, чтобы он был милостив к этим бедным душам, поскольку они отдали свою жизнь ради защиты истинной веры.
Несмотря на свою детскую привычку каждую шахматную партию превращать в нечто вроде игры, Эсмилькан оказалась сильным игроком. Однако в этот раз получилось по-другому. Хотя и эта партия, как бывало раньше, клонилась к ее победе, моя госпожа внезапно потеряла всякий интерес к игре. Пару раз я намеренно «подставлялся», делая вид, что не замечаю, как над моим «шахом» нависла смертельная угроза, однако Эсмилькан, вместо того чтобы тут же съесть его, делала в ответ какой-нибудь дурацкий ход — то ли нарочно, из-за какого-то детского упрямства, то ли просто потому, что мысли ее блуждали где-то далеко. Она подолгу морщила лоб, делая вид, что изучает положение на доске, но на самом деле смотрела совсем не на нее. Я видел, как отблески огня в жаровне пляшут в ее карих глазах. Если она не поостережется, подумал я, то на этот раз победа наверняка останется за мной. И уж тогда я не откажу себе в удовольствии съесть маленькую пешку, которую она торжественно нарекла Эсмилькан.
— Эсмилькан, — предупредил я и осторожно тронул ее руку, такую же белую, как та слоновая кость, которой была инкрустирована шахматная доска. — Госпожа, ты меня слышишь?
Вздрогнув, она со вздохом повернулась ко мне, но вдруг какой-то неясный шум, донесшийся откуда-то снизу, из селамика, мужской части дворца, заставил нас обоих вскочить на ноги.
— Кто это может быть? —