Великолепный любовно-исторический роман американской писательницы Энн Чемберлен описывает жизнь женщин в Османской империи XVI века. Повествование переносит читателя в турецкий гарем. Подробное и точное описание исторических деталей, захватывающий сюжет, искрометный юмор делают книгу незабываемой.
Авторы: Чемберлен Энн
посмотрела на своего хозяина.
— Taratir at-turkman, — засмеялся он.
— И это значит «маленькие шапочки турок». Его жена печет их, я окунаю их в крем — о, они действительно божественны. Вот, Виньеро, не хотите ли попробовать одну?
Но я отказался и в скором времени попросился выйти. У меня едва хватило терпения попрощаться с торговцем, такое у меня возникло сильное желание побыстрей покинуть это место.
— Он из дворца, — прошептал мне на ухо Хусаин, как только мы немного отошли.
— Кто? — переспросил я.
— Тот евнух из дворца султана, — пояснил мой друг. — Это можно понять по высокой белой шляпе и робе, отороченной мехом.
— Что это за евнух? — спросил я, потому что на этом базаре их было множество.
— Вон тот, который сидит теперь за столом у Абу Исы. Разве ты не видишь его? Мы как раз прошли мимо него, когда возвращались. Сын Абу Исы принес ему кальян, и он курит.
Я признался, что мои мысли были далеко, но все же повернулся, чтобы посмотреть на этого евнуха, и не нашел в нем ничего, что могло бы меня поразить. Под белой высокой шляпой проглядывало лицо мужчины, кожа которого казалась такой же белой и бледной, как тесто неиспеченного хлеба, которое поставили подходить рядом с жаром кальяна. Казалось, легкого прикосновения будет достаточно, чтобы опустить его.
«И вообще какое мне дело до этого евнуха?» Так я думал, когда спешил за моим другом.
— Молодая синьорина совершенно довольна своей новой жизнью, — настойчиво убеждал он меня.
— Это было представление, чтобы хозяин не бил ее.
— Абу Иса — один из торговцев наиболее привилегированных рабов во всем исламском мире. Он не такой дурак, чтобы портить свой товар.
Хусаин замедлил шаг, когда мы подошли к небольшой площади с фонтаном. Площадь была расположена очень неудобно на склоне, и камни, которыми она была вымощена, располагались очень неровно. Должно быть, заложена она была при первых византийских императорах, и с тех пор ее никто не ремонтировал.
Кроме водоносов, продавцов сладостей и толпы шумных ребят на площади находился еще цыган с медведем на длинной цепи. Животное было худым и вялым, его шкура была желтой от грязи, возможно, его пробудили от его естественной зимней спячки и привели в это место. Цыгану удалось — благодаря своей силе, не животного — заставить медведя сидеть. Но это, как оказалось, был единственный трюк, который они знали, и медведь, приняв эту позу, самым непристойным образом стал лизать свои огненно-розовые гениталии. Это привлекло внимание толпы мальчишек, которые начали кричать и хихикать, что, однако, не добавило в чашку цыгана ни единой монеты.
Я подозреваю, что Хусаин нарочно задержался перед этим медведем, надеясь смутить меня. Но это совершенно меня не смутило, наоборот, только добавило раздражительности и волнения. Когда наконец мой друг решил продолжить путь, он остановился возле цыгана, чтобы бросить ему монетку, но я удержал его руку.
— Пожалуйста, — сказал я, извиняясь за резкость моего действия, но не за само действие, — не трать ни единого аспера из этого кошелька, которые к завтрашнему дню должны увеличиться вдвое.
Хусаин открыл рот, чтобы что-то сказать, но то, что он сказал, я не услышал. Вместо этого я увидел, как маленькая темнокожая рука протягивается вокруг талии моего друга, срезает кошелек и сжимает его в своих тонких узловатых пальцах.
— Стой! Вор! — закричал я.
И затем в моей голове всплыло турецкое название вора-«карманника», и я прокричал его тоже. Это слово я запомнил, потому что Хусаин рассказывал мне, что это одно из самых оскорбительных слов, которыми можно назвать человека. Оно употреблялось в самых страшных ссорах и перебранках даже тогда, когда человека и не обвиняли в воровстве.
«Купидон сделал его ноги быстрыми и руки сильными…» — так бы, наверное, сказал поэт, описывая мое состояние, когда я увидел, что половина стоимости (единственная часть, которая была у нас на руках) за дочь Баффо исчезала на моих глазах. Мне удалось отстранить Хусаина с моего пути, сбить маленького воришку с ног и возвратить кошелек в полной сохранности, не легче ни на один аспер. Но поэт, вероятно, не стал бы описывать последствия, произведенные моим криком «карманник», который переполошил всех турок, находившихся на площади. Восприняв его по-своему, зрители решили наказать цыгана за то, что он допустил такую непристойность в их присутствии.
Мальчишки перегородили путь маленькому воришке еще до того, как я добрался до него. После того как я торжествующе вернулся к Хусаину, они позаботились о восстановлении
