Великолепный любовно-исторический роман американской писательницы Энн Чемберлен описывает жизнь женщин в Османской империи XVI века. Повествование переносит читателя в турецкий гарем. Подробное и точное описание исторических деталей, захватывающий сюжет, искрометный юмор делают книгу незабываемой.
Авторы: Чемберлен Энн
магазин в этой колоннаде.
Салах-ад-Дин, несмотря на свои многочисленные пестрые одеяния, был одним из самых худых людей, которых я когда-то видел. Было ясно, что не бедность довела его до такого состояния, но все же я не мог разгадать истинной причины его худобы. В то же время он был достаточно высоким, и это сочетание казалось странным.
Этот человек постоянно держал руки перед собой, изучая свои длинные костлявые пальцы с тем же нарциссизмом, как он постоянно поглаживал свои черные пушистые усы. Казалось, что оба объекта его внимания были атрибутами, которые он холил и которыми очень гордился. Возможно, его низость заставляла его думать, что деньги, потраченные на еду, уходили в никуда, и что лучше было бы вкладывать деньги в покупки. У меня было странное чувство, что он потому так оберегал свою худобу и черные усы, что все его знакомые поступали по-другому. Они придерживались другого мнения, считая, что в поглощении лакомств и разнообразных яств было больше престижа, чем в том, чтобы оставаться стройным. Я не знал ни одного торговца, который бы не мог стать таким же тяжелым, как медведь, если бы он пожелал этого.
— Называйте меня Франческо, — сказал на итальянском Салах-ад-Дин, с любовью глядя на свои вытянутые пальцы.
К моему удивлению, я узнал, что этот человек был родом из Генуи. Отрекшись от христианства, он смог начать очень прибыльный бизнес здесь, в Стамбуле, как торговец рабами. Мне это было менее интересно, чем тот факт, почему он взял себе имя султана из рода Айюбадов, сражавшегося с крестоносцами.
— О, я все еще скучаю по Италии, — сказал Салах-ад-Дин. — И мне всегда нравится разговаривать с соотечественником.
Я тоже поделился с ним своей биографией, рассказав, как я осиротел и как потерял своего дядю-опекуна в море.
— Какая жалость, — сказал он с сочувствием и также немного поучающее, пристально всматриваясь в меня. — Какая жалость, — повторил он. — Но все же жизнь продолжается. Поэтому разрешите мне предложить вам завтрак.
Молчаливый раб принес завтрак — йогурт, оливки, сушеный чернослив и простой хлеб — в заднюю комнату магазина Салах-ад-Дина. Несмотря на испытания, выпавшие на мою долю, или, возможно, именно из-за этого — я ел с огромным аппетитом. Салах-ад-Дин не присоединился ко мне, но смотрел на меня с тем восхищением, с каким покупатель смотрит на работу ювелира. И в то же время мне показалось, что он был горд собою, потому что был выше животных стремлений, а я был их рабом.
Посреди моей трапезы коллега Салах-ад-Дина позвал его для консультации. И хотя они разговаривали по-турецки и я не понимал и половины того, о чем они говорили, у меня сложилось впечатление, что они обсуждали какую-то сделку.
— Он слишком стар, — произнес пришедший купец.
— У него нет бороды.
— После двенадцати или тринадцати… смерть самое вероятное.
— Но все же такая кожа, такая фигура, такие волосы… — Салах-ад-Дин что-то доказывал. — Как мы можем упустить это?
Купцы не знали, что я немного понимаю по-турецки, а то бы они вышли из комнаты.
Мой завтрак закончился — и я поднялся, чтобы уйти.
— Я должен вернуться к моему другу Хусаину, — сказал я хозяину, — хотя он предал и меня, и Венецию, и вы можете злорадствовать над этим столько, сколько я горюю. Но у меня больше нет друзей в этом городе. И я знаю, что он очень за меня беспокоится.
К моему удивлению, меня задержали, поскольку тот человек, о продаже которого они говорили, был… я.
Мои протесты и борьба не привели ни к чему, только заставили Салах-ад-Дина поторопиться.
Перед полуднем меня перевезли через бухту Золотой Рог за стены Перы в маленький домик за городом.
Это было сделано против исламского закона, который предписывал совершать торги в пределах города.
Тем же днем, когда меня отвезли на Перу, Абу Иса получил четыреста грашей — больше, чем он осмеливался предположить даже в самом дерзком сне — за белокурую девушку с корабля корсаров. К вечеру закрытый седан отвез ее из магазина во дворец.
Но в этот раз дворец оказался пуст.
Внутри живота мраморного чудовища, как она называла этот дворец, София очутилась вовсе не в блестящих покоях женщины с темными пронзающими глазами. Вместо этого евнух проводил ее к узкой матерчатой кровати на втором ярусе в дальнем углу темной промозглой общей спальни. Тонкий матрац покрывал пружины, и когда она присела, чтобы достать свои пожитки, он отпружинил
